СВВМИУ.ru

[Иван Лукашенко]

Принимал участие в ликвидации последствий этой аварии , выпускник 151 роты 1975 года Валерий Сторчак. По этой ссылке описано достаточно подробно:
http://www.deepstorm.ru/DeepStorm.files/45-92/articl/431.htm

О самом Сторчаке говорили здесь: http://forum.svvmiu.ru/viewtopic.php?t=2145
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Лачин Геннадий Иванович]

Вот нашел. https://klops.ru/articles/2019-04-26/192507-ih-dazhe-na-kladbische-nelzya-bylo-vezti-kaliningradskiy-podvodnik-ob-atomnoy-avarii-na-lodke-k-431
Интересные фото Яндекс.Картинки›список погибших на к-431
_________________
Лачин Геннадий из дома. Не путать с Домом 2.

[Тимофеев Владимир]

Прочитал. Правдиво. Инженерный/технический язык страдает. Эту аварию описал А.А. Саркисов в одном из научных журналов
Высоцкий В. Л. , Саркисов А. А. Ядерная авария на атомной подводной лодке в бухте Чажма. Реконструкция событий и анализ последствий // Вестник Российской академии наук 2018. T. 88. ... 2.
_________________
Будь здрав бояре.

[Александр Скиба]

В.И.Боднарчук тоже очень обстоятельно описал эту аварию в своей книге «К-19. Порождающая мифы».

[Иван Лукашенко]

[Чуклин Ал-др Алексеевич]

09.08.2024 г. Владимир Ильич Боднарчук прислал письмо в Севастополь:
"10 августа — дата ядерной аварии на ПЛА К-431 в бухте Чажма. Событие это не столь героическое как гибель «Курска». Погибло только 10 человек, из них 4 выпускника СВВМИУ. Если бы я был в Севастополе на Братском кладбище я бы на плиту «моего» памятника положил бы 4 гвоздики в память о погибших:
кап. 2 ранга Целуйко Виктор Андреевич, заместитель НЭМС 29-й дивизии, вып. 1971 г;
кап.3 ранга Лазарев Александр Борисович, зам. начальника лаборатории физпуска 375 БТБ, вып.  1971 г;
кап.3 ранга Дедушкин Анатолий Николаевич, КДЖ БЧ-5 ПЛА К-431, вып. 1976 г;
ст. л-нт Винник Сергей Григорьевич, инженер лаборатории физпуска 375 БТБ, вып. 1983 г.
Из участников аварии имеются в наличии:
в Севастополе Сторчак Валерий Петрович, вып 1975 г.;
в Санкт-Петербурге Ткаченко Вячеслав Борисович, вып. 1974 г."

Вечная память выпускникам СВВМИУ...

[Иван Лукашенко]

Сегодня годовщина этой трагедии. Из живых участников знаком с Валерой Сторчаком , он проживает в Севастополе, недавно общались:

_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

С небольшой задержкой появился материал от уважаемого Боднарчука Владимира Ильича, который надо было публиковать к 40-летию трагедии в Чажме, но решили , что ничего страшного не произойдёт, если мы его опубликуем сейчас:
Кадры 375 береговой технической базы перезарядки

Улыбка фортуны
ВВК ВМФ утвердила решение окружной ВВК и в результате меня отстранили от радиации. Я согласился остаться на ПМ-133 командиром электромоторной группы – после окончания модернизации ПМ возвратится на Камчатку, а там двойной оклад и год за два. Ремонт и модернизация завершились в 1973 г. и в июне нас потащили на Камчатку. Но через два месяца в Главном штабе сообразили, что поторопились – 49СРЗ не готов заниматься лодками 2-го поколения и нас возвратили в Большой Камень менять крышку на К-446. А потом передали в состав 375 БТБ. Мы для низ пока чужие, а у меня срок подошел на «кап.три». В 1973 году произошли изменения штатов БТБ. Изменения, в основном, касались службы перезарядки, которая стала называться комплексом перезарядки. И штат начальника комплекса вилочный: «кап-три»- «кап-два». И оказалась вакантной – бывший начальник Дулуб Виктор Матвеевич получил перевод в Ленинград. Но эта должность не для меня – я ведь «меченый». И, тем не менее, начальником комплекса перезарядки реакторов я стал благодаря двум событиям, абсолютно не связанных друг с другом, но, тем не менее, определившие мою дальнейшую военную судьбу: начальник кожно-венерического отделения базового госпиталя в поселке Тихоокеанский получил приглашение на день рождения жены товарища, а начальник МТО 375 береговой технической базы перезарядки (войсковая часть 40752) Петя Черняев решил провести субботний вечер в компании женщин вдали от семьи.
Место стоянки плавмастерской ПМ-133 было определено в Большом Камне на заводе «Звезда». Командование базы периодически проведывало нас. В один из таких посещений командир БТБ капитан 1 ранга Нариньян Владислав Сергеевич пригласил меня в каюту командира и в присутствии командира ПМ С.Н. Огурешникова ошарашил вопросом: «Начальником комплекса перезарядки пойдешь?» От такого предложения у меня, как говорится, «в зобу дыханье сперло». Перевел взгляд на Огурешникова, а он мне кивает – мол, соглашайся. Я поблагодарил Владислава Сергеевича – я бы всей душой принял бы такое предложение, но к такой должности у меня путь закрыт медициной, я лишен допуска к работам с РВ и ИИ. Нариньян не отступал: «Предложение остается в силе. А ты думай, решай. На раздумье отводится месяц».
А что тут думать, тут трясти надо. По старым связям с медицинской службой 72-й бригады мне была организована ходка в кожно-венерическое отделение базового госпиталя в поселке Тихоокеанском на предмет обследования и прохождения ВВК. Контингент кожно-венерического отделения делится на две категории: «политические» - поклонники Венеры и «шелудивые» - со шкурными вопросами. Лежу, укрепляю сном нервную систему, загораю. Ничего не требую, персонал тоже ничего не знает что мне нужно. Заканчивается вторая неделя лежки. В пятницу после обеда ко мне подходит заведующий отделением старший лейтенант от медицины, к сожалению, не сохранилась в памяти его фамилия, и огорошил меня вопросом: «У тебя деньги есть?» Вопрос застал меня врасплох – деньги вообще или в качестве взятки? Видя мое замешательство, медик начал давать пояснение. Его, видите ли, пригласили на день рождения жены товарища, до получки еще несколько дней, а он стеснен в средствах. Поэтому, не буду ли я столь великодушен и не могу ли дать ему в долг 5 рублей. Ах, вот в чем дело! Этот вопрос решаемый. Но пяти рублей у меня не было – была десятка одной бумажкой, пришлось ее отдать – сдачи же у него все ровно нет. Медик повеселел: «А ты, собственно, чего лежишь?» - участливо поинтересовался он. «Да вот, предложили хорошую должность на берегу, а в этой части все должны иметь допуск к работам с РВ и ИИ, хоть я этими работами не буду заниматься» - начал блефовать я. «Хорошо, в понедельник ВВК» - обрадовал он меня.
Наступивший понедельник стал для меня самым удачным днем в моей службе. Для защиты моего здоровья военно-врачебная комиссия ВМФ отлучила меня от радиации. А в затерянном приморском поселке старший лейтенант вернул мне возможность облучаться на законных основаниях. И все это за 10 рублей, из которых 5 рублей как бы долг, а другие 5 рублей уже как бы благотворительность.
Как на крыльях, хотя это был дребезжащий ПАЗик, летел я из поселка Тихоокеанского в Большой Камень. А через день мне эти крылья подрезали. На плавмастерской появился заместитель командира базы капитан 2 ранга Черноусов и предложил мне должность… заместителя начальника комплекса. «А начальник кто?» - выдавил я из себя. «Черняева представили». Капитана 3 ранга Черняева, начальника МТО базы я, к счастью, знал: мот, плут, баламут, неустойчивый элемент, непредсказуемый человек. Под команду такого человека добровольно идти я не собирался. «Нет!» - гордо отказался я. «Ну что ж, тебе видней» - пожал плечами Черноусов.
Черноусов уехал, а я остался наедине со своими невеселыми мыслями. Конечно, успокаивал я себя, Нариньян несколько погорячился, предложив такую должность в общем-то незнакомому офицеру. Его заместители не захотели пускать чужака в свой сложившийся коллектив. Прошли суббота, воскресенье. Во вторник на плавмастерской появился Нариньян. «Ну что, пойдешь начальником комплекса?» - опять огорошил меня. «Так у вас есть Черняев». «Не оправдал Петя оказанного доверия. В среду отправили представление. В субботу он остался старшим в части. Вечером решил гульнуть в Артеме. Поехали на командирской машине, в Романовке опрокинулись, помяли машину. Хорошо, хоть сами целые. Отозвал представление. Ну, а ты готов занять должность начальника комплекса перезарядки?» «Готов! И медицина дает «добро», есть заключение ВВК». «Ну что ж, будем представлять». Вот так я и стал начальником комплекса перезарядки благодаря стесненным обстоятельствам начальника КВО и неудачному разгулу Пети Черняева.
Кадровые вопросы комплекса перезарядки
Приступая к исполнению обязанностей начальника комплекса перезарядки, мне в первую очередь хотелось определиться с офицерским составом и в первую очередь с моими заместителями – два заместителя по спецработам и зам по политчасти. Один зам по спецработам был – старший лейтенант Лихачев Анатолий Георгиевич, выпускник СВВМИУ 1971 г., вторая должность - вакантная. Среди офицеров службы перезарядки имелось три человека одного года выпуска со мной и вполне подготовлены по специальности для занятия такой должности. Двое из них сами не желали обременять себя такими ответственными должностными обязанностями. В их семейные планы не входила длительная служебная связь с Приморьем. Этого им не позволяли жены. Некоторые офицерские жены - ленинградки, боясь потерять ленинградскую прописку в квартире своих родителей, что впоследствии лишало бы их права на эту квартиру, не рисковали расстаться с городом-героем Ленинградом и отправиться с мужем на Дальний Восток. Время от времени они появлялись в поселке по месту нахождения своих мужей, демонстрируя свою семейную связь с ним, заодно исполняя инспекторскую проверку крепости семейных уз. Наличие жилья в Ленинграде давало возможность офицеру после нескольких лет мытарств без семьи в отдаленной местности осуществить заветное желание жены и перевестись для дальнейшего прохождения службы в Ленинград. Вот с такой надеждой два моих офицера решили дождаться, образно говоря, синицы в Ленинграде, отказавшись в Дунае от журавля, который давался сам в руки.
А у третьего моего однокурсника по Севастопольскому ВВМИУ Саши Кравченко тоже была семейная проблема, только другого направления. По своей подготовке по специальности, по приобретенному опыту перезарядки он на голову был выше меня. Так что он по своей профессиональной подготовке с полным основанием мог претендовать на должность начальника комплекса. Но он был уже в достаточной степени профессионально подготовлен в другой области человеческого бытия – употребления спиртного. Неловко даже как-то сознаваться, но начальником комплекса перезарядки я стал благодаря двум любителям выпить – Саше Кравченко и Пети Черняева. Командование базы, здраво рассудив, произвело размен двух пьющих на одного трезвенника: трезвенника можно подготовить по специальности, а отучить пьющего пить уже проблематично. В то время я был еще недостаточно знаком с психологией пьющего офицера, и мне казалось, что офицер ради какой-то высокой цели способен преодолеть этот порок. Вот я увлек Сашу Кравченко такой высокой целью – занять должность заместителя начальника комплекса – руководителя перезарядки.
После откровенного обсуждения всех стоящих проблем, мы пришли к консенсусу. Он уже полтора года проходит кандидатский стаж, имеет партийное взыскание. Ему предоставляется для исправления еще полгода и снимается взыскание. Мы принимаем его в партию и представляем на должность заместителя начальник комплекса. Поделился таким предложением с командиром базы и получил одобрение. Кравченко честно выполнил свои обязательства и был назначен заместителем начальника комплекса. Следующая цель в его службе, которая не позволяла бы расслабиться – получить звание капитана 3 ранга. Определяющим событием, что он достоин этого звания, должна была стать руководимая им перезарядка. Он был назначен руководителем перезарядки, выполняемой в Большом Камне на заводе «Звезда». Это было серьезное испытание Большим Камнем. Начавшаяся перезарядка шла сначала нормально, без сбоев. Но перезарядки без неожиданностей не бывают. Так и на этот раз. При выгрузке ОТВС произошел обрыв одного канала, и оторванная часть осталась в реакторе. Такое случается не так уж и редко, и вины перегрузчиков в этом нет. Событие, конечно, неприятное. По такому случаю вызывается представитель изготовителя, и начинаются совместные поиски способа извлечения обломка. Только через двое суток его обнаружили в злачном месте, где он находился в непотребном виде. Хорошо, что хоть ключ от сейфа с секретными документами не потерял. Ключ забрали, а сам Кравченко, как руководитель перезарядки уже не представлял ценности. И для меня, и для командира базы, Кравченко, будучи нашим ставленником, потерял ценность и как специалист, и как офицер, и как человек. Стало ясно, что психика его уже нарушена и служебная неприятность стала для него уже непреодолимым препятствием. А у офицера не может не быть служебных неприятностей. Лучшего антидепрессанта, и главное, доступного, чем алкоголь, нет. Поэтому его мозг, уже по привычке, сразу принялся за лечение от служебной неприятности. Человеку были предоставлены все условия, чтобы занять в жизни достойное место. Но оказалось, что в его психике произошел надлом, который служебными методами уже невозможно устранить. Кравченко на 19-м году службы был уволен со службы без пенсии. Но я не испытываю угрызения совести – я сделал все, что мог. Ему был предоставлен шанс пройти нормальный путь офицера. А я получил наглядный урок, что с человеком, для которого употребления алкоголя становится потребностью, нельзя вступать ни в какие сговоры: такие общечеловеческие понятия как долг, честь, порядочность, для него уже потеряли свою ценность. С ним можно сговориться только на очередную выпивку.
И опять осталась свободной должность заместителя. И так оказалось, что кандидатурой на эту должность стала жертва проступка одного лейтенанта. Командиром ПМ-80 был назначен капитан 3 ранга В.А. Комаров, выпускник «Дзержинки». В наследие ему достался лейтенант Болобышко, который, мягко говоря, не хотел служить. Комаров должен был его перевоспитывать, а Болобышку этот процесс не нравился. В результате возник конфликт, и лейтенант решился на месть. На плавмастерской пистолеты хранились в каюте командира в ящике под диваном. Когда на выходной Комаров был на сходе, лейтенант вскрыл каюту, взял один пистолет, банку со спиртом и смылся. В понедельник Комаров обнаружил отсутствие одного пистолета и лейтенанта Болобышка. Это уже ЧП, доклад о котором дошел до командующего флотом. К вечеру нашелся и лейтенант и пистолет, который припрятала его жена. Но доклад уже был и процесс пошел. И тут в судьбу Комарова вмешался я. Понимая, что командиру, снятому за потерю бдительности при хранении оружия, вряд ли предоставят что-то приличное, я предложил свой вариант: стать моим заместителем, пока место свободное. Такой вариант его устроил, а также командование базой и кадровые органы. Так я в заместители получил опытного во всех отношениях военной службы офицера.
Не успел еще Комаров утвердиться как заместитель начальника комплекса, как я лишились другого заместителя – капитана 3 ранга Лихачева. По семейным обстоятельствам он получил перевод в Одессу, в мореходку. В один из жарких дней начала июля на базе появился офицер третьего отдела технического управления капитан 3 ранга Ельников, бывший наш начальник лаборатории физпуска. Так как он курировал перезарядку реакторов, то ему были близки наши проблемы и были известны наши возможности. После обсуждения неотложных вопросов, требующих немедленного решения, Владимир Васильевич задал мне приватный вопрос:
«Ильич, что ты думаешь на счет Губина? Как планируешь его использовать дальше?» «Володя, а что мне думать о человеке, который сам о себе не хочет думать! Все продолжает заниматься фрондерством». «А как ты смотришь на то, чтобы он стал твоим заместителем?» «Ты только такую фразу в присутствии Федора Павловича не оброни, а то станешь для него личным врагом, как Губин». «Ну, с Федором Павловичем мы врагами не станем – я ему занял денег на машину. Давай обсудим ситуацию с Губиным». «Давай, я готов». А что тут долго в отношении Губина можно обсуждать. С первых дней лейтенантской службы Губин проявил себя как ревизионист и оппортунист в отношении компартии и позволял себе публично высказывать свои мысли по оценке решений партийных съездов, не совпадающих с всеобщими одобрениями. Была непонятна мотивация такого поведения офицера – был ли это такой выбранный способ самоутверждения или твердые убеждения. Но, не мог же он не понимать, что его этакая бравада может сказаться на его карьере. До командира группы он дошел, благодаря успешному освоению специальности и способности организовать и возглавить специальные работы, ведущие его группой. Но в дальнейшем карьерном росте непреодолимым препятствием станет замполит базы Федор Павлович. И правильно сделает. По мере своего становления, офицер должен уметь ориентироваться в любой обстановке и четко понимать где, когда, кому и что можно говорить. В этом и заключается зрелость офицера, а Губин такой зрелости не проявляет и даже наоборот, опускается до уровня шкодливого школьника, дразнящего своего нелюбимого учителя. Мне, откровенно сказать, уже начало надоедать его такое поведение.
Тем не менее, в процессе обсуждения родился план, который условно можно назвать как «дворцовый заговор против кардинала», то есть замполита базы. В общих чертах он выглядел так. С понедельника Федор Павлович будет в отпуске. За него остается секретарь парткома Саша Снежко. Отпуск у Федора Павловича до середины августа. Вот за это время нужно решить судьбу Губина. Первое, что нужно сделать – принять его в партию. Не осуществив это – дальнейшие потуги бессмысленные. На первичном уровне это сделать просто. А дальше решение первичной партийной организации нужно утверждать на парткоме и дальше на парткомиссии тыла. Значит, нужно задействовать Снежко. Как его склонить на нашу сторону, чтобы не вызвать подозрения и оградить его от гнева замполита по приему Губина в партию? Родили легенду прикрытия. У комплекса перезарядки постоянно пару свободных офицерских должностей отдел кадров флота использует по своему усмотрению. Вот это и используем. Заявим, что командующий флотом дал команду отделу кадров подыскать свободную должность категории капитана 3 ранга. А у нас свободная должность заместителя начальника комплекса. Кадровик якобы предупредил Ельникова, что если до начала августа, когда с прибытием молодых лейтенантов командующий флотом издает обширный приказ о назначениях, БТБ не представит своего кандидата на должность заместителя комплекса, то эта должность будет занята в интересах флота, пока на время, но потом попробуй вернуть её назад. Чтобы сохранить эту должность за БТБ техническое управление предлагает, а мы не возражаем, представить на эту должность Губина. И сделать это нужно до начала августа. Поэтому такая спешка. Самый главный вопрос, который необходимо решить в первую
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

очередь – это определить Губина в партию. Сделать это без секретаря парткома невозможно, поэтому вся надежда на Снежко.
Ознакомили с таким планом главного инженера и командира базы и получили согласие. Владислав Сергеевич заверил, что он сделает все, что от него зависит, а вопрос с партией поручил решать мне. Наступил понедельник, Федор Павлович уже в родной Беларуси наслаждался первым отпускным днем, а в Приморье в бухте Сысоева вступил в действие план заговора против него. На построении командир объявил, что замполит базы находиться в отпуске, и все партийно-политические дела будет решать секретарь парткома.
Наступило время вводить в действие наш план заговора. Поделился задуманным со своим заместителем по политчасти Е. Поповым и нашим штатным секретарем партийной организации В. Павловым. Получил полную поддержку. И тут меня осенило – мы строим планы по вовлечению Губина в партию, а об этом еще ничего не знает. А вдруг для него вопрос быть или не быть членом КПСС является настолько принципиальным, что его в партию вышестоящей должностью не заманишь, чувство политической свободы ему будет дороже погон капитана 3 ранга.
После развода личного состава на занятия отозвал Губина в сторону. «Владимир Юрьевич, сегодня в 12 часов на технической территории у физиков состоится партийное собрание нашей ячейки по приему тебя в члены партии. Возьми Устав и полистай на всякий случай, вдруг кто-то спросит у тебя как расшифровывается аббревиатура «КПСС».
«Меня? – рассмеялся Губин. Он посчитал, что мы решили его разыграть и такое сообщение принял за неуместную шутку. «А ты что, против?» «Да какой я коммунист» - отбивался Губин. «Конечно, пока ты пока никакой коммунист. А вот примем тебя в партию тогда и посмотрим». «Да не хочу я в партию, не испытываю желания» - продолжал сопротивляться Губин. «А мы тебя не заставляем и силком не тянем. Быть членом партии – это добровольное дело. Мы тебе делаем предложение на твое усмотрение». « Нет у меня желания вступать в партию» - уже довольно резко отреагировал Губин. «Ну, на нет и суда нет. Люди с твердыми принципами всегда вызывают уважение. Но у нас, офицеров, есть один нюанс. Офицер должен видеть перспективу своего карьерного роста. А это зависит от многих факторов и даже случаев. Вот я, например, стал начальником комплекса благодаря тому, что Петя Черняев по пьянке опрокинулся на командирской машине. За время твоей службы на БТБ мы достаточно близко познакомились с исповедуемыми тобой принципах. Так вот, Владимир Юрьевич, у меня тоже есть принципы, которые я, как начальник службы, обязан соблюдать. В твоей служебной аттестации я давно был обязан сделать принципиальную запись. Отметить, что ты хороший специалист, морально устойчив. Но политически неблагонадежен, в дело партии не веришь, решения партийных съездов игнорируешь, и, самое главное, позволяешь себе публичную критику решений советского правительства. После такой строчки в аттестации твоя карьера закончится на командире группы, а может и вообще оборвется, как у Саши Кравченко. Но у тебя случай посерьезней, политический.
Мы предлагаем тебе другой путь, который приведет тебя к должности заместителя начальника комплекса. Но для этого тебе нужно пожертвовать принципами, которые ты сам себе выдумал и носишься с ними как дурень с писаной торбой, стараясь поразить нас своей оригинальностью. Нами разработана целая войсковая операция по возведении тебя на должность моего заместителя. Задействованы в ней командир, главный инженер, Ельников. В присутствии Федора Павловича это неосуществимо, потому что заместитель комплекса должен быть связан накрепко с партией. Таковы правила игры, с которыми необходимо считаться. А у Федора Павловича есть тоже свои принципы, которые он обязан соблюдать в соответствии со своими служебными обязанностями. Он твердо убежден, что ты для партии – персона нон грата. Мы же считаем, что ты в своем офицерстве созрел для высшей ступени и верим в твою порядочность, что ты не подведешь. Но для этого нам нужно твое принципиальное согласие по обмену своих принципов на членство в партии. При этом хочу тебе напомнить одну офицерскую заповедь – никогда не отказываться от предлагаемой вышестоящей должности, второго предложения может и не последовать». «Ну, так бы сразу и сказали, а то начали запугивать. Конечно, я согласен раз партия сказала надо».
В общем, войсковая операция завершилась успешно и Губин начал вживаться в должность заместителя. Осталось дождаться возвращения из отпуска Федора Павловича и пережить его реакцию на свершившееся, с его точки зрения, глумление над партией. И вот, такой день настал. Утром на построении офицеров после выполнения привычных действий по выяснению состояния офицерского состава, Федор Павлович решил сделать объявление для начальников служб. Была дана команда: офицеры свободны, начальникам служб остаться. По этой команде вместе со мной оставались и мои заместители. Среди оставшихся начальников служб Федор Павлович заметил Губина. «Товарищ Губин, команда касалась начальников служб. Вы что, не слышали команды?» «Слышал. Разрешите представиться: заместитель начальника комплекса перезарядки реакторов капитан-лейтенант Губин» - с вызовом отрапортовал замполиту. От таких слов замполит выпал в ступор. Овладев собой, и, забыв о чем он хотел сделать объявление, с угрожающими нотками в голосе задал вопрос командиру базы: «Владислав Сергеевич, как это нужно понимать?» «Я потом все объясню, Федор Павлович» - засуетился Нариньян, у него тоже с представителем партии были не совсем гладкие отношения. Какой у них разговор состоялся и чем закончился – мне не ведомо.
А вскоре Губин отличился в ответственной ситуации. Третий отдел ТУ флота озадачил нас вводной – отправить на Камчатку две активные зоны первого поколения. Для этого нам нужно выделить ответственного офицера с вооруженной командой для сопровождения груза на лайнере «Советский Союз», курсирующий на линии «Владивосток – Петропавловск-Камчатский». Сами активные зоны погрузить в базе на ТНТ-27 и в день отхода лайнера доставить к определенному времени во Владивосток на причал к «Советскому Союзу».
Сопровождающим офицером выделил капитан-лейтенанта Губина, чтобы познакомился с Камчаткой. В напутствие налил ему бутылок шесть спирта для облегчения решения возникнувших в процессе сопровождения. Все вопросы по доставке активных зон во Владивосток, были обговорены, согласованы и не вызывали тревоги. В назначенный день ТНТ-27 снялся со швартовов и направился во Владивосток. Мы занялись своими делами. После обеда вместе с главным инженером находись в кабинете командира базы по обсуждению какого-то вопроса. Вдруг распахнулась дверь кабинета и в проеме двери возник весьма возбужденный Федор Павлович: « Вот, - начал он. – Вот, доигрались со своим Губиным. Сотворил такое, что весь Владивосток гудит!» – изливался желчью замполит, мстя нам за свою обиду. «Федор Павлович, откуда у вас такие сведения?» – встрепенулся командир. « Из политуправления позвонили». «Федор Павлович, Губин отправлен с вооруженной командой сопровождать совсекретный груз. Что с грузом?» «Этого я не знаю, разбирайтесь сами».
Командир схватился за телефон. Позвонил диспетчеру морпорта: где «Советский Союз». В ответ – убыл по расписанию. Через час позвонил командир ТНТ-27 Нагорный. Радостно доложил командиру, что задание выполнено, находится на «Звезде» в Большом Камне. На вопрос, что за инцидент произошел в морпорту, добавил, что там Губин немного победокурил. Только к вечеру выяснилось, что произошло в морпорту, отчего Владивосток гудит. По какой-то причине ТНТ-27 не успел к оговоренному времени к «Советскому Союзу». Приткнулся к причалу, когда тот уже собирался сниматься со швартовых. Губин спрыгнул на причал и, грозя пистолетом, отогнал работников от швартовых и выставил своих матросов с автоматами с целью воспрепятствовать отходу лайнера. В это время команда ТНТ быстро выгрузила на причал груз, и корабль снялся со швартовов, оставив Губина с совершенно секретным грузом на причале. Не мог этот ненавистный японцам корабль, разливающий радиоактивную воду в Японском море, долго светиться в морпорту у пассажирского причала.
Капитан лайнера, возмущенный такой наглостью со стороны военных, послал на разборку своего грузового помощника. Тот спустился на причал и был взят в заложники Губиным, который выдвинул требование – лайнер без груза не уйдет. Капитан сделал ответный ход – вызвал милицейский наряд и военный патруль. Губин занял круговую оборону, заявив, что он выполняет государственную задачу по сопровождению совершенно секретного груза и потребовал вызвать коменданта. С помощью помощника коменданта по грузоперевозкам вопрос урегулировали. Поощренный «шилом» в жидком виде, боцман лайнера быстро организовал погрузку активных зон в недоступное для океанской волны место. «Советский Союз» дал прощальный гудок и ушел по назначению. А во Владивостоке распространился слух о попытке совершения в морском порту террористического акта в отношении парохода «Советский Союз».
Когда я получил перевод в Севастополь, то комплекс перезарядки передал Губину. В Севастополе я встретился с Федором Павловичем, который был уволен на пенсию раньше. Федор Павлович не мог успокоиться от того, что я службу передал Губину. Так он надолго затаил обиду за то, что его такого опытного политработника сумели так элементарно обойти.
Авария в бухте Чажма Губина непосредственно не коснулась – он находился в отпуске. Капитан 1 ранга Губин Владимир Юрьевич, выпускник электрофака СВВМИУ 1972 г. служил долго и весьма успешно в техническом управлении флота и представителем инспекции ядерной безопасности на заводе «Звезда» в Большом Камне. Когда его однокурсники отмечали 35-летие со дня выпуска, Губин был еще военнослужащим. Иногда думаю про себя, а как сложилась бы его военная судьба, если бы он оказался до конца принципиальным и наотрез отказался вступать в партию?
Раз речь зашла о заместителях начальника комплекса - руководителях перезарядки, то просто необходимо уделить внимание самому «знаменитому», автору аварии в Чажме. Когда в 1975 г. я принял должность начальника комплекса перезарядки реакторов, то обратил внимание на лейтенанта Ткаченко. У меня он вызвал симпатию и своим мужским обликом, жизнерадостностью и своей расположенностью к освоению техники. На то время он был уже опытным начальником монтажной смены, и мне приходилось у него учиться, так как я на перегрузку пришел со стороны, не имея опыта практической работы по перезарядке. В моем понимании он был надежным офицером во всех отношениях, хотя был предрасположен к непредсказуемым поступкам. Во всех работах я держал его при себе. Его жена Оля работала у нас в части в строевом отделе машинисткой, так что я был с ней знаком. Семья была образцовой, так как они знали друг друга со школьных лет. В общем, можно сказать, он был моим любимым лейтенантом. Со временем без помех стал капитан-лейтенантом, а на спецработах исполнял обязанности сменного руководителя.
При отправке эшелона с ОТВС на комбинат «Маяк» в Челябинск, выделялся от нашей службы караул с начальником. Обратно возвращались пассажирским рейсовым поездом. Вот в такую командировку был назначен Ткаченко. После его возвращения стал замечать, что в облике и поведении что-то изменилось. Оказалось что Ткаченко ушел из семьи и причиной развала семьи является любовь, которая озарила его в пассажирском вагоне на переезде от Челябинска до Хабаровска. Это меня весьма озадачило. А я-то, наивный, думал, что в вагонах можно только что-то «намотать на винт». А ему, оказывается, попалась такая манящая любовь, ради которой он готов принести в жертву свою первую любовь. Для меня Ткаченко потерял былую мужскую привлекательность из-за этого своего дорожного романа. Мне было бы понятно, если бы такая любовная интрига возникла в поселке, где люди знают друг друга в разных ситуациях. А влюбиться в поезде, образно говоря, в кота в мешке, считал недостойным мужским поступком, предательством былых семейных идеалов.
Мне, как начальнику службы, очень не хотелось иметь офицеров с неустойчивой семейной обстановкой. В Большом Камне, где мы выполняем перезарядки на двух заводах, есть обилие свободных женщин готовых дарить свою любовь и за так, и с со смыслом. Так, что искусов было предостаточно, требовались крепкие моральные устои. А если к служебным обязанностям у офицера добавятся семейные неурядицы, то его полморсос снижается, что сказывается на его отношении к службе. Отношения с Ткаченко потеряли былой товарищеский шарм и приняли сугубо служебный характер.
В апреле 1982 г. я получил перевод в Севастополь по семейным обстоятельствам. Сразу же пошел разговор об открывшейся вакансии: начальником комплекса становится Губин, а заместителем начальника Ткаченко. Но в тот период выдалась такая ситуация, что остались три неоконченные работы по перезарядке, а из допущенных руководителей в наличии был только я. По просьбе командования я с убытием в Севастополь задержался, чтобы подобрать хвосты. К тому же, ожидалось прибытие комиссии ЯБП.
Последняя работа, которую нужно было окончить, была в Большом Камне на «Звезде» в эллинге. Однажды, когда шла операция по отмывке 1-го контура, я решил съездить домой в Дунай. На объекте оставался сменный руководитель Ткаченко. По какой-то причине я не попал на автобус и поездка в Дунай сорвалась. Сходил в кино, а по окончании не пошел в гостиницу, а решил вернуться на завод, скрасить одиночество Ткаченко. В эллинге для перегрузчиков было выделено помещение, которое оборудовали как пост управления перезарядкой – провели телефонную и громкоговорящую связь, поставили стол, сейф для хранения секретов и емкости со спиртом, выгородили уголок с кушеткой для отдыха.
Когда я открыл дверь, то был поражен открывшейся картиной. Ткаченко сидел в своем кресле руководителя по пояс раздетый. Компанию ему составляли три мужичка в рабочих робах. На столе, кроме раскрытого журнала перезарядки стояли графин с водой, канистрочка из-под спирта, и на газете незатейливая закуска. Но, первое, что бросилось в глаза – это открытый сейф с торчащим в дверце ключом. Так уж торопился выставить выпивку на стол, что даже сейф не закрыл с совсекретными документами. Молча проверил наличие документов, встряхнул с журнала перезарядки крошки и закрыл сейф. Не сказав ни слова, ушел за перегородку и прилег на кушетку.
Гости зашушукались, зашелестела бумага, видно собрали остатки закуски и молча удалились. Через какое-то время в проеме двери появился Ткаченко. Удостоверившись, что я не сплю, заявил мне претензию: «Ну что вы, Владимир Ильич, все ходите, все высматриваете за всеми. Вам бы сейчас пить, гулять да радоваться переводом в Севастополь, а вы все нас контролируете». «Слава, из своего жизненного опыта я усвоил, что по закону подлости, все неприятности случаются именно в тот период, когда человек радуется от предстоящей перемены. Я 15 лет ждал этого момента, когда мне будет позволено вернуться в Севастополь. Я здесь задержался не для того, чтобы веселиться, а для того, чтобы на первое время облегчить вашу участь по спецработам. Радоваться я буду в Севастополе на пляже Учкуевка, благо я еще отпуск не отгулял. А ты, я вижу, уже начал обмывать свою будущую должность.
А теперь, представь себе, что один из твоих случайных собутыльников, мог прихватить приказ Главкома № 0020, чтобы потом тебя шантажировать, чтобы ты откупился спиртом. И вот я завтра утром приезжаю из Дуная, а у тебя нет одного совсекретного документа. И что нам делать, как поступить? Моей прямой вины в потере документа не было. А вот твоя хрустальная мечта стать заместителем начальника накрылась бы медным тазом. Такие вещи офицерам не прощают. К моему и твоему счастью, такой инцидент не произошел. Что же касается моего отношения к тебе, то я твой поступок расцениваю как акт предательства. Я тебе доверился как офицеру, который собирается занять весьма ответственную должность, а ты обменял мое доверие на задушевный разговор с заводскими выпивохами
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

« Вы будете докладывать командиру?» «Если бы я оставался начальником, то такой проступок не простил бы. Мне было бы неприятно иметь в заместителях офицера, который не понимает элементарной офицерской этики взаимоотношения с начальником, не понимает когда, где, с кем и ради чего можно выпить. У тебя еще превалирует психология лейтенанта, уж больно ты еще неразборчивый в связях. Я же не ханжа и понимаю, что в нашем перегрузочном деле при таком обилии спирта, мы привлекаем к себе пристальное внимание. Руководитель перезарядки ради своего благополучия должен выпивать в меру с технологами, мастерами, физиками, которые могут выручить в сложной ситуации, а не с простыми работягами. Чайковскому я докладывать не буду. Мне совсем не хочется, чтобы ты проклинал меня за то, что я напоследок сломал тебе карьеру. Теперь ты будешь строить свои взаимоотношения с Губиным, он ближе тебе по духу. Так что удачной тебе службы в новой должности».
Прошло три года. Ткаченко сал заместителем начальника комплекса, капитаном 3 ранга и обзавелся новой семьей, которую нельзя было привести в Дунай, так как первая жена Дунай не покинула. Такое безвыходное положение разрулил командир базы к1р Чайковский. Он уговорил своего однокашника, начальника 3-го отдела, чтобы на освобождающуюся должность руководителя перезарядки на Камчатской БТБ назначить Ткаченко. Для Ткаченко это была неоценимая удача. А сам Чайковский получил перевод в СВВМИУ на кафедру ЯЭУ. А так как в Чажме наметилась перезарядка на К-431, то руководителем работ был назначен Ткаченко. После окончания перезарядки Ткаченко получает перевод на Камчатку, а Чайковский убывает в Севастополь. Так что перезарядка на К-431 была знаковой, учитывая, что выполнялась впервые оборудованием ОК-300ПБ.
Таким образом, Ткаченко оказался в таком положении, в каком был я три года назад, когда он сделал мне выговор из-за моего усиленного контроля за ходом работ. Казалось бы, что в положении Ткаченко нужно было приложить все свои силы и усердие, чтобы перезарядка завершилась успешно и он, счастливый, перебрался бы на Камчатку, укреплять свою новую семью. А он пустил работу на самотек – один лейтенант балку тросиком подвязал, другой лейтенант прокладку положил на огарок электрода. А эти действия должен был лично контролировать Ткаченко, как руководитель работы. Все допущенные промахи, которые в конечном итоге привели к аварии, являются личным упущением Ткаченко, связанным с безответственностью за порученную ему работу. Причина аварии настолько банальна, что даже неприлично ее озвучивать – руководитель перезарядки спешил на проводы однокашника в академию. А по другому и нельзя объяснить решение Ткаченко использовать тросовый строп вместо траверсы. Причины для такой спешки не было, никто не торопил, на подготовку к этой работе было отведено 5 суток. Можно было спокойно подготовить все необходимое оборудование, те более траверсу. О том, что траверса не готова к работе, выяснилось, когда уже нужно было поднимать крышку. За 1,5-2 часа траверсу можно было подготовить к работе, но такая задержка руководителя перезарядки не устроила, и он принял дикое решение – вместо траверсы применить тросовый строп. Это решение привело к смерти 10 человек. В юрисдикции есть выражение «смерть по неосторожности». А как можно классифицировать гибель людей в Чажме, смерть которых наступила в результате нарушения технологии? Нарушение технологии произошло не «по неосторожности», а по вполне осознанному решению руководителя перезарядки. Возможно, у психологов есть научное объяснение такому неожиданному поступку человека в результате приступа дури.
Через 10 лет после аварии я в Севастополе встретился с Чайковским. Посидели за бутылкой «Мускателя» и завели разговор о былом, наболевшем, связанным с аварией. Я рассказал Чайковскому о своем последнем разговоре с Ткаченко в Большом Камне на стапеле. Чайковский упрекнул меня: «Почему мне не доложил? Все оберегал своих офицеров, защищал, носился с ними как с детьми малыми». Такой упрек мне в отношении моих подчиненных офицеров я воспринял как поощрение. «Владимир Михайлович, ударной силой на спецработах являются офицеры, разные во многом, кто лучше, кто хуже. Это была моя опора, с ними мне нужно было делить и славу и неудачи. Мы были объединены общей целью, которую нужно было достичь, и общей опасностью, которую нужно было не допустить. Я старался внедрить в их сознание, что обеспечение ядерной безопасности – это в первую очередь обеспечение собственной безопасности. Я предлагал Зорькину обязать физика – командира временной группы ядерной безопасности, конкретно заниматься подъемом крышки, руководствуясь успешно применяемом мной способом контроля. Он не согласился, пожалел физиков. В итоге в Чажме Лазарев никак не отреагировал на неоднократные неоправданные нарушения технологии, которые угрожали ядерной безопасности. Вдобавок к нарушениям технологии подъемом крышки занимался неподготовленный к этой операции человек. А с Ткаченко получился прокол. Я не стал тебе докладывать, мне не хотелось, чтобы у офицеров осталась недобрая память обо мне, что испортил карьеру Ткаченко. Но я надеялся, что новая должность воздействует на него благотворно».
Наряду с лейтенантом любимчиком был и лейтенант, который мне нервы портил своим нежеланием служить. В дивизионе кораблей, обслуживающих БТБ, входило судно по кличке ТНТ-5, а по паспорту танкер наливной технический. Это была несамоходная баржа для сбора жидких радиоактивных отходов. Дислоцировалось в Большом Камне и обслуживало заводы «Звезда» и «Восток». Носило это судно военно-морской флаг, имело небольшую военную команду и командира штатной категории лейтенант. Это плавсредство было сущим бедствием для командира БТБ и лейтенанта, прибывшего из училища и назначенного командиром корабля. Пусть это даже и баржа, но принадлежит она к семейству водоплавающих. А у водоплавающих свои законы, которых лейтенантов в инженерном училище не учили. Через год командованием кораблем у лейтенанта начисто пропадало желание продолжать службу не только на ТНТ-5, но и вообще. И тогда этого бывалого лейтенанта переводили для привития любви к службе на какую-нибудь плавмастерскую дивизиона кораблей обеспечения, а на ТНТ-5 приходила новая жертва из нового потока лейтенантов. Вот из категории таких лейтенантов передали мне в службу старшего лейтенанта Филиппова Германа Петровича, выпускника «Дзержинки», для которого служба пришла в тягость, а я должен был привить ему любовь к ней. Когда стало ясно, что он не желает ничего осваивать по специальности, а в качестве раздражителя использует невыходы на службы, я решил у него выяснить какие у него дальнейшие планы по службе и вообще на жизнь. «Я хочу, чтобы вы уволили меня» - таков был наивный ответ. «Дорогой, да я с большим удовольствием тебя не только бы уволил, а вообще бы драной метлой тебя изгнал из моего подразделения. На фиг ты мне нужен, чтобы гонятся за тобой по сопкам Маньчжурии! Но нет у меня таких прав, чтобы освободиться от тебя. Я должен тебя перевоспитывать. Сразу скажу, что я этим заниматься не буду. Ты пытаешься сделать меня сообщником, чтобы я создал условия для твоего увольнения. Условия создавай сам. Могу только подсказать, как некоторые делают. Мой однокашник по училищу в 26-й дивизии пил два года, а его все воспитывали. Наконец за его воспитание принялся начпо дивизии. Вызвал на беседу и долго вел задушевную беседу об офицерской чести и других атрибутах. Подошло время к обеду. Офицер поднялся: «Я все понял, товарищ капитан 1 ранга» - и вытащил из-под кителя бутылку водки. «Давайте обмоем это дело. У вас не найдется второго стакана? Не хотите? Так я один». Налил полстакана, выпил: «Разрешите идти, товарищ капитан 1 ранга?» И добился своего – выгнали со службы. Вот так, заблудшие в Вооруженные Силы офицеры борются за личную свободу. А жена поддерживает твое желание покинуть службу?» «Да, она согласна чтобы я уволился». «Так ты ей объясни, что этот процесс безболезненно не проходит. Ну, пить тебе она не позволит – это расточительно для семьи. Наш спирт для тебя недоступен. Даже не знаю, что тебе посоветовать. Можно, конечно, совершить небольшое воинское преступление, дадут пару лет – и ты на свободе. В общем, думай сам, как бороться за свободу».
Я тогда и не предполагал, что решающее влияние на выбор Филиппова окажет преступление другого лейтенанта. На ПМ-80 прибыл лейтенант, выпускник СВВМИУ, который сразу заявил, что он служить не будет, так как не желает быть офицером. Парень оказался со всех сторон положительный – хорошо воспитанный, начитанный, образованный, из офицерской семьи. Но в семье родителей произошла какая-то семейная драма, в результате чего у лейтенанта произошел надлом – он не захотел быть офицером по каким-то своим идеологическим чувствам. Сложилась патовая ситуация – стало ясно, что лейтенанта не переубедить, но не ясно, что с ним делать: на фиг он нужен на корабле, но нет такой статьи, чтобы офицера уволить по его желанию. Лейтенант стал третировать командование плавмастерской своими невыходами на службу. И привыкли, что через несколько дней отсутствия он появлялся. Тем более, что у него не было жилья и жил он на корабле. Но однажды фаза отсутствия затянулась и достигла 10 суток. Пошел доклад наверх и начались поиски дезертира, а где его искать – никто не знает. Но в выходные дни один из офицеров побывал на острове Путятине и увидел среди грузчиков рыбного завода парня, похожего на искомого лейтенанта. Когда в понедельник группа захвата взяла лейтенанта на рыбоконсервном заводе, где он уже временно устроился на работу с ночлегом на заводе и объявили ему, что он уже числится дезертиром – он побледнел и потерял дар речи. Это не входило в его планы – он просто сбился со счета дней прогула, считая, что выходные дни не входят в «дезертирский комплект». Но раскаяние было уже бесполезно. Трибунал присудил ему 4 года. Конечно, было жалко парня, надеявшегося на справедливое решение по предоставлению ему личной свободы в стране «где так вольно дышит человек». Через неделю после суда выяснилось, что в обвинении что-то написано не так и требуется вновь собрать состав суда, чтобы зачитать приговор правильно. Для этого из СИЗО нужно доставить нашего дезертира в пос. Тихоокеанский, где состоится заседание суда. Для охраны осужденного от нашей БТБ требовалось выделить вооруженный караул с офицером. Так как у меня больше всех офицеров, то пришлось выделить для этой цели Филиппова: «Вот, Герман, поговори с дезертиром, может он тебе подскажет способ, как приобрести вожделенную свободу». После этой командировки ко мне подошел Филиппов и заявил: «Владимир Ильич, я принял окончательное решение – я буду служить». После таких слов мне захотелось его по мужски обнять. Я пожал ему руку: «Очень рад, Герман, за тебя, одобряю твое решение. Теперь тебе нужно навертывать упущенное». Но не все ему удалось наверстать и об этом будет рассказ далее…
Я понимаю, что не всем интересно читать некоторые подробности из служебной деятельности незнакомых офицеров. Но нельзя сказать, что они вам неизвестны. Нет такого выпускника училища, а тем более подводника, которому было бы неизвестно, что при взрыве реактора в Чажме погибла группа офицеров. Об этой аварии известно лишь то, что произошла она по вине офицеров, нарушивших технологию работ. Да, была нарушена технология, но не все так просто было. Иногда мы просто не обращаем внимания на мелочи, которые приводят к человеческой трагедии. В этом году исполнилось 40 лет со дня самой известной аварии с корабельным реактором. Известна она по самому факту – тепловой взрыв реактора из-за возникновения ядерной реакции на мгновенных нейтронах. Но комиссия, расследующая аварию, смогла только определить, что причиной возникновения аварии явились нарушения технологии, а механизм развития этой аварии так и не смогли достоверно описать. Не было среди членов комиссии, даже из числа проектантов перегрузочного оборудования, специалистов, практически знакомых с выполнением перезарядок на АПЛ 1-го поколения. Оказалось, что подходы к обеспечению перезарядок на АПЛ первого поколения на ТОФ отличаются от Северного флота. Это отличие появилось по вине чиновников из ГТУ, ТУ ТОФ и 1-го института. И это отличие, на которое наложились нарушения технологии, и явилось причиной аварии. А жертвами такой ситуации стали офицеры. Вот о них и этой ситуации я и хочу рассказать в заметке «Как «ковалась» авария в Чажме», чтобы сохранилось в истории атомной энергетики.
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Обращение к читателям
Так как основным фактором, ставшим причиной аварии, является, так называемый человеческий фактор, который проявили погибшие офицеры, то считаю необходимым для читателей сделать заявление о моей позиции в отношение этой аварии. Август этого года наполнен трагическими юбилейными датами: 6-9-го – 80 лет взрывов атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки; 10-го – 40 лет атомному тепловому взрыву атомного происхождения в Чажме; 12-го – взрыв торпеды на АПЛ «Курск». Для меня самым близким, можно сказать, родным, является тепловой взрыв реактора на АПЛ К-431 в бухте Чажма на 30 СРЗ, случившийся 40 лет назад 10 августа 1985 года. Так уж получилось, что я отказался от участия в создания кинофильма об этой аварии, который решила сделать группа независимых журналистов из Владивостока, как они себя назвали. Эти они так думают, что существуют независимые журналисты, у меня другое мнение. Если они за свою работу получают деньги, то уже не могут быть независимыми.
10 августа с.г. на нашем сайте была помещена копия срочного сообщения какой-то администрации, по-видимому гор. Фокино, для жителей города и его гостей о том, что 10 августа 40 лет назад в Чажме произошла ядерная авария. В этом сообщении даны заверения, что об этой дате «символа мужеству и скорби» будут помнить все слои населения Приморья вместе с всякими администрациями, включая л/с Тихоокеанского флота. Нет сомнений в том, что об этой дате будут помнить, так как об этом событии будет напоминать надгробие могилы на территории бывшей БТБ, в которой похоронен радиоактивный прах погибших. Память об этой дате сохранит высеченная надпись на мраморной плите. А вот по какой причине погибшие стали участниками аварии уже к 20-летию этой скорбной дате никто из Администрации Приморья, г. Фокино, командования ТОФ и даже «хозяина» этой аварии «ДальРАО» не знал, что явилось причиной возникновения этой аварии. Из расследования этой аварии оказалось сложно понять механизм ее развития, да и расследование было секретным. Но в 1998 г. в открытой печати появилась статья бывшего командующего 4-й флотилии вице-адмирала Храмцова «Почему авария в Чажме не предупредила Чернобыль». В этой статье вице—адмирал, используя авторитет своих адмиральских погон написал, что причиной аварии была волна от торпедолова, который промчался мимо плавкрана, на гаке которого висела крышка реактора. Волна качнула кран, крышка подпрыгнула, потянула вверх КР, возникла ядерная реакция и произошел взрыв. Такая версия, понятная своей простотой, была принята к сведению всеми, даже учеными из Института атомной энергии, принимавшие участие в расследовании этой аварии. А что удивительного – в Японии аварию на АЭС «Фукусима» сделала волна цунами, в Чажме волна торпедолова – все логично.
И как уже водится в таких случаях, в сообщении была оглашена здравица о вечной памяти героев, отдавшим свои жизни при исполнении воинского долга. Какой-то древний мудрец заметил, что когда военные начинают говорить о героизме – значит им нужно что-то скрыть. Этот прием был отлично отработан на нашем флоте. Все аварии, произошедшие с подводными лодками и отмеченные гибелью людей, украшены героизмом. Оно и понятно – на подводных лодках служат только герои, тем более, если они погибли. Память погибшего можно осквернить, назвав его «героем», если это неправда. Ложь не украшает погибшего героя, и не украсит погибшего труса.
Но авария, несмотря на весь трагизм, содержит и созидательный элемент – она является своеобразным опытом, который не всегда можно произвести в реальных условиях. Авария в Чажме и является таким опытом в области атомной энергетики. Сколько раз, глядя на торчащий из открытого реактора шток КР, у меня появлялась коварная мысль – что будет, если этот шток дернуть вверх? Понимал, что ничего хорошего не будет, на насколько это «нехорошее» станет нехорошим было неясно. Американцы проводили такой опыт и определили, что это «нехорошее», то есть тяжесть аварии зависит от скорости высвобождения положительной реактивности, от того. с какой скоростью будет поднята КР. У нас первая проба состоялась в 1965 году на К-11. Из того опыта стало ясно, во всяком случае мне, что при демонтаже крышки реактора возможно возникновение несанкционированной ядерной реакции деления при защемлении штока КР, но она не успевает достичь своего катастрофического развития, так как скорость подъема крышки корабельным краном недостаточна для быстрого преодоления зоны запаздывающих нейтронов. В этом случае опусканием крышки персоналу удавалось заглушить реакцию раньше, чем она пойдет на мгновенных нейтронах. А в Чажме, как это ни цинично выглядит, опыт успешно состоялся – произошла ядерная реакция на мгновенных нейтронах, в результате чего произошел тепловой взрыв. Таким образом, ученые получили достоверные сведения о параметрах ядерной аварии и теплового взрыва. А вот воспроизвести механизм развития аварии не смогли – не хватило знаний по элементарным инженерным наукам. Да что говорить об инженерных науках, если в Государственной комиссии с участием научных светил ядерного толка не знали, как устроен реактор ВМ-А. Это было бы смешно, если бы не тревожно за нашу атомную энергетику. Так уж получилось, что мне пришлось в Институте безопасного развития атомной энергетики оказать содействие докторам наук и открыть им некоторые «тайны» реакторов 1-го поколения. В этом нет ничего удивительного – эти доктора никогда не видели «живого» реактора со снятой крышкой.
Конечно, такую аварию как в Чажме уже невозможно повторить – таких реакторов уже нет в природе и не будет. Но атомная энергетика – это уже навечно. Поэтому урок, который открылся в этой аварии, в первую очередь должны усвоить и им руководствоваться те, кто создает объекты атомной энергетики – ученые и конструкторы. В атомной энергетике, где ядерные процессы весьма скоротечны, ядерная безопасность должна надежно обеспечиваться техническим устройством, а не инструкцией по эксплуатации. Наши потомки должны знать, что самые тяжелые аварии в советской энергетике произошли на корабельном ядерном реакторе ВМ-А при перезарядке активных зон и на энергетическом реакторе РБМК. Оба эти реакторы созданы главным конструктором академиком Н.А. Доллежалем под научным руководством академика, президента Академии наук, трижды Героя соцтруда А.П. Александрова. Реакторы, которые они создали, имели конструктивный недостаток органов компенсации реактивности, который при создании определенных условиях эксплуатационным персоналом инициировал возникновение несанкционированной ядерной реакции. Это не было тайной для создателей этих реакторов. Конструктивный недостаток корабельного реактора ВМ-А проявился в 1965 г. при перезарядке на К-11. Недостаток этот можно было устранить, но главный конструктор не стал заниматься такой мелочью. И только после аварии в Чажме Николай Антонович проявил отеческую заботу о перегрузчиках и согласился изменить конструкцию штока КР. Но это уже никому было не нужным – все лодки 1-го поколения пошли на утилизацию. А при утилизации извлечение отработанного ядерного топлива осуществляется при осушенных реакторах. Отсутствие замедлителя обеспечивает полную ядерную безопасность реактора.
Конструктивный недостаток реактора РБМК проявился в 1975 году в аварии на Ленинградской АЭС. В тот раз обошлось малой кровью. А чтобы больше не повторилось, главный конструктор не устранил недостаток, а ожесточил требования к эксплуатационному персоналу. Ну, а в 1986 году на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС, заложенная мина замедленного действия в виде концевого эффекта реактивности стержней аварийной защиты, сработала во всю свою ядерную мощь. В атомной энергетике нельзя всецело обеспечение ядерной безопасности возлагать на эксплуатационный персонал. Человеку принадлежит одно неискоренимое свойство – если нельзя, но очень хочется, то можно. В этом и кроется коварство человеческого фактора. Вот об этом мне и хочется предупредить наших потомков, напомнив об совершенных в наше время ошибках.
Мое отношение к погибшим офицерам соответствует отношению родителей к напроказничавшим детям, стремившихся во что бы то ни стало вырваться погулять. Невозможно дать объяснение, а тем более оценку поступку этих взрослых людей устроивших себе коллективный суицид. Конечно, среди погибших есть жертвы, есть и злодеи. Судьба так распорядилась, что самый главный злодей в награду получил жизнь. А по служебной линии погибшие офицеры меньше всего заслуживают определения, что они до конца выполнили свой воинский долг. Не буду касаться воинского долга, у каждого он по-разному исполнялся и я в какой-то мере принимал участие. Скажу только, что меня не покидает чувство обиды за то, что не вняли моему призыву к тому, что обеспечение ядерной безопасности при перезарядке – это в первую очередь обеспечение личной безопасности. В итоге совершили предательство в отношении своих родных и близких – родителей, жен, детей, закончив свою жизнь такой бессмысленной смертью.
Выражаю надежду, что мои материалы найдут отклик в душах читателей.
С уважением, В. Боднарчук
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Как «ковалась» авария в Чажме

Некоторые таинства перезарядки
Вживаясь в статус начальника комплекса перезарядки, я понимал, что мое становление как начальника комплекса состоится после моего руководства перезарядкой. Так как руководителем перезарядки реакторов 2-го поколения основательно закрепился мой заместитель Анатолий Лихачев, то я стал готовиться к руководству перезарядкой реакторов 1-го поколения.
На то время самим значимым событием в службе перезарядки активных зон реакторов была авария на АПЛ К-11, произошедшая в 1965 году на заводе «Звездочка» в Северодвинске при перезарядке реактора. Из этой аварии было ясно, что наибольшую опасность в ядерном отношении представляет демонтаж крышки реактора. Опасность представлял шток КР, который располагался в крышке реактора по всей ее высоте. При подъеме крышки была угроза защемления штока в крышке, в результате чего вместе с крышкой поднимется и КР, что приведет к возникновению несанкционированной ядерной реакции деления. Поэтому крышку поднимают специальной траверсой, чтобы избежать закусывания штока в крышке. А чтобы гарантировано не поднять КР, применяется специальное приспособление для стопорения КР. Представляет собой две стойки, в верхней части которых закрепляется поперечная балка. Между балкой и штоком КР устанавливается собственно упор, который не позволит подняться КР.
Из описания аварии на К-11 мне стало ясно, что самая трудность при подъеме крышки после подрыва заключается в отсутствии контроля за состоянием штока КР относительно крышки. Но из моего опыта грузоподъемных работ мне было ясно, что закусывание штока в крышке происходит в момент, когда крышка зависает на стропах. В этот момент она занимает положение в пространстве в соответствии с остропкой. Поэтому для подъема крышки применяется специальная траверса с четырьмя штангами для присоединения к крышке. Штанги снабжены талрепами, с помощью которых устанавливается одинаковая длина штанг, что обеспечит вертикальное положение крышки в процессе подъема. Но прежде чем поднимать крышку нужно убедиться в том, что шток не закушен в крышке. Для этого нужно приподнять крышку на несколько сантиметров – если шток закусило, то упор для стопорения КР будет зажат между штоком и балкой. Легким движением руки в этом можно убедиться – если зажат, то он не шевелиться, если не зажат, то свободно болтается, подтверждая, что подъем крышки безопасный. А контроль за крышкой в процессе подъема можно вести по черточкам, нанесенным на упоре. Силовой принцип выдавливания КР из крышки я отверг сразу – по Правилам грузоподъемных работ подъем заневоленных грузов запрещен. И еще один урок извлек из аварии на К-11. В случае закусывания штока КР при подъеме крышки корабельным краном несанкционированная ядерная реакция начинается на запаздывающих нейтронах, поэтому есть возможность прекратить подъем и заглушить реакция, опустив крышку.
Кроме чертежей и описания перегрузочного оборудования ПУ-2 привлек своего однокурсника по училищу Сашу Кравченко, чтобы он поделился своим богатым опытом, который накопил за 8 лет после училища. Он много чего рассказал такого о том, что возникает в процессе перезарядки, о чем нигде не прочитать, но на что следует обратить внимание. Кравченко предупредил, что одна стойка приспособления для стопорения КР своим приливом в верхней части упирается в переборку между реакторными выгородками, поэтому ее невозможно закрепить в вертикальном положении, чтобы соединить с балкой. В этом случае есть два выхода: сделать вырез в переборке или балку к стойке прикрутить проволокой вместо болта. Я был шокирован таким сообщением – 20 лет уже эксплуатируются лодки с реакторами ВМ-А, происходит перезарядка активных зон и тут выясняется, что такое важное приспособления для обеспечения ядерной безопасности не устанавливается по штатному и его нужно закрепить проволокой. Если бы это касалось машинотракторной станции колхозного пошиба, то было бы простительно, а для атомной энергетики это унизительно. А чтобы обойтись без проволоки и сделать дополнительный вырез в переборке – не разрешают технологи завода без указания проектанта. Конечно, Кравченко не мог дать объяснение, почему сложилось такое положение. Когда он пришел на перезарядку, уже так делали, ну, и он так стал делать, не заморачиваясь подробностями – главное не допустили аварии.
И еще по одному, весьма интересному вопросу, меня просветил консультант Кравченко. Оказывается, в инструкции по эксплуатации приспособления для подрыва крышки с помощью гидроцилиндров указано, что в качестве рабочей жидкости используется спирт в смеси с глицерином. Такое указание, возможно, было актуальным для Севера, а у нас ведь юг. В оборудовании ОК-300ПБ в таких же гидродомкратах используется бидистиллат. Так зачем нам спирт портить глицерином? Но самое интересное, о чем меня предупреждал Кравченко – это обратить внимание на качество монтажа трубопроводов, по которым будет протекать рабочая жидкость от емкости к насосу и до гидроцилиндров. Зная, что в рабочей жидкости есть спирт, трубы соединят на живую нитку, чтобы при подъеме давления из неплотных соединений брызнули струйки. Народ в заранее приготовленные баночки, колпаки от светильников и даже в резиновые перчатки начнет ловить эти струи, пока подтянут гайки, что делается не очень проворно. На тот факт, что спирт в смеси с глицерином, внимания не обращают. По словам Кравченко, от такого спирта очень тяжелое похмелье.
Мой дебют как руководителя перезарядки состоялся в грандиозно задуманном техническим управлением флота проекте. На АПЛ К-45 потекла крышка, а на К-56 потек корпус реактора. Решили поставить обе лодки на 30 СРЗ в бухте Чажма и с текущего реактора К-56 снять крышку и установить ее вместо текущей крышки на К-45. Работу на К-56 обеспечивала плавмастерская ПМ-80, работу на К-45 – ПМ-125. Я руководитель на К-56, руководитель работы на К-45 – командир ПМ-125 капитан 2 ранга Ю. Голубев. Напутствуя меня на первую работу, главный инженер БТБ успокоил: «Ты не переживай, там на ПМ-80 командир ГСО Валера Голубев, он все знает и все сделает как надо».
Определяющей была работа на К-45, которая по плану готовилась на боевую службу. Осуществление этого проекта приносило выигрыш, как по времени, так и в экономии крышки. Работа на К-56 началась споро и с хода затормозилась. Когда сняли блоки биологической защиты, то нашему ужасу не было предела. Все пространство, где должны быть гайки, было забито ржавчиной. Сколько раз эта выгородка заливалась водой - никому не известно. На лодке вообще не было никакой документации, освещающей ее прошлое. Во время её столкновения в 1973 году с НИС «Академик Берг» был затоплен второй отсек, в котором размещалась секретная библиотека. Вся документация пришла в негодность и была уничтожена.
14 ведер продуктов коррозии выгребли, прежде чем добрались до гаек, чтобы залить их контактом Петрова для облегчения отворачивания. А отворачиваться они не хотели – сколько раз побывать в воде! Но с этим явлением уже был освоен метод борьбы: непослушных разрезали электрострожкой и сбивали со шпилек кувалдой. Наконец-то сбита последняя гайка и дошла очередь до нажимного фланца. Если судить по чертежу, то нажимной фланец никакой угрозы для перегрузчиков не представляет. Он как бы парит в воздухе вокруг крышки, контактируя только нижней поверхностью своего зуба с прокладкой. По технологическому графику на его демонтаж отводится 6 часов. За это время нужно очистить от окалины четыре отверстия в его теле. Затем метчиком М64х6 пройти резьбу в этих отверстиях. В эти отверстия ввернуть отжимные болты и, по очереди вворачивая их с применением человеческой силы, подорвать фланец.
Когда мы очистили фланец и отыскали на нем заветные резьбовые отверстия, из которых удалось выскрести окалину, то оказалось, что резьбы в них практически нет. Прошли резьбу метчиком, ввернули отжимные болты. Применили человеческую силу – никакого эффекта. Вернее – эффект получился, срезали последние нитки резьбы и на этом предложенная проектантом технология подрыва нажимного фланца закончилась. Но перегрузчики тоже не лыком шиты. На такой случай у нас было свое приспособление «с винтом». Но этот винт, то есть шпильку из комплекта шпилек основного разъема реактора, нужно приварить к нажимному фланцу. Приваривали, но они со звоном оторвались от фланца. Оказалось, что металл нажимного фланца и шпилек несовместимы по сварочному делу. В таком безвыходном положении проектант рекомендует разрезать нажимной фланец на части и по отдельности выгрузить. Но чтобы выгрузить даже отдельную часть фланца ее тоже нужно за что-то ухватить. Сложилась практически безвыходная ситуация.

Политотдел спешит на помощь
Задуманный план технического управления по экономии времени и крышки стал рушиться. Пошли четвертые сутки, а фланец остается на месте. Возникшая проблема с фланцем взволновала даже политотдел тыла. Начальник политотдела настолько проникся тревогой за фланец, что решил лично выяснить обстановку, так сказать, их первых рук. Для этого нашему замполиту было передано приказание доставить меня во Владивосток к начальнику политотдела. Но передо мной встал вопрос: а на каком языке я буду общаться с таким высоким политработником на техническую тему? Как я ему объясню, где этот фланец лежит? Нарисовал небольшой плакатик, с помощью которого собирался посвятить начальника политотдела в проблему фланца.
К назначенному времени прибыли во Владивосток, зашли в приемную. От замполита получил короткий инструктаж: «Ты молчи, докладывать буду я. Спросит тебя, отвечай коротко – да или нет». Запустили в кабинет, пригласили сесть. Замполит поближе с тетрадкой, я подальше со своим плакатиком. «Докладывайте!» - дал команду начпо. И начал замполит докладывать. И чего там только не было в его докладе, какие только мероприятия мы не проводили ради того, чтобы задание, доверенное нам командованием флота, было выполнено точно, в срок и с отличным качеством. С этой целью проводились партийные и комсомольские собрания, совещание офицеров, инструктаж агитаторов, работа с редакторами боевых листков; было развернуто соцсоревнование, регулярно подводятся ежедневно итоги, каждый коммунист имеет индивидуальное задание. «А общее партийное собрание проводили?» - оживился начпо. «Так точно, товарищ адмирал, - не смутился замполит. – Было проведено общее партийное собрание с повесткой дня: «Работа коммунистов по успешному выполнению задания командования флота в свете требований постановления ЦК КПСС от какого-то месяца какого-то года по результатам проверки работы какой-то областной партийной организации» - без запинки выпалил замполит. В кабинете воцарилась тишина. «А фланец не идет» - задумчиво, как бы про себя, подытожил начпо. «Не идет» - подтвердил замполит. Начальник политотдела опять погрузился в раздумье. Ну, думаю, сейчас наступит мой звездный час, и я начну посвящать начальника политотдела в таинство перезарядки. «Ну, что же, - задумчиво начал начпо, - соберите народ, поговорите, нацельте личный состав на безусловное выполнение поставленной задачи. Нам лодка вот как нужно, - начпо провел рукой по горлу. – Соберите коммунистов, посоветуйтесь. Не может быть, чтобы мы не нашли выхода, - оптимистично закончил начпо. – Вам ясно, что надо делать?» – это вопрос ко мне. «Так точно, товарищ адмирал» - бодро ответил я. На этой фразе мне надобно было остановиться. Но, наверное, уже сказалось нервное напряжение, с которым я слышал бред взрослых людей, призванных заниматься человеческими душами, а занялись непонятным им нажимным фланцем. И меня прорвало: «Я, товарищ адмирал, все служебные дела обсуждаю и решаю на совещании с офицерами, независимо от их партийной принадлежности. Быть коммунистом – это зов души человека, а быть специалистом – это обязанность офицера, он за это деньги получает. В решении проблемы с фланцем наши возможности ограничены. Ни одно постановление ЦК КПСС нам не может помочь. Оказать помощь могут только специалисты академика Патона - технологи по сварке». И тут до меня дошло, что я ляпнул такое, что может перечеркнуть всю мою карьеру. У моего замполита лицо исказила судорога, как от приступа аппендицита, а начпо и вовсе застыл от таких горьких слов. Потом минут десять втолковывал мне, что мы, прежде всего, коммунисты, а уж потом инженер - механики. А мне в этом месте некстати вспомнился анекдот про неудачника семьянина-коммуниста, которому на партийном собрании втолковывали, что он, прежде всего, коммунист, а уж потом импотент. Грош цена такому начальнику, который не умеет опираться на партийный актив, не верит в творческую силу партийной организации, продолжал втолковывать мне начпо. «Вы присмотритесь, товарищ Григорьев, к этому руководителю – очень незрелый товарищ. Не удивительно, что с такими мыслями у него и фланец не идет, - подытожил начпо. – Вы свободны, - это он мне. – А вы, товарищ Григорьев, задержитесь»
На плохо гнущихся ногах – засиделся, я вышел из кабинета. Уже в приемной, глядя на зеркально-черную с золотом табличку на дверях кабинета, до меня дошло, какое святотатство я только что совершил, осквернив стены этого святилища. И стало мне самому стыдно за свою наивность, предполагая, что начно будет интересовать техническая сторона задержки работы.
По возвращении из Владивостока меня ожидал еще один удар. На фоне ведение двух спецработ техническое управления решило осуществить прием второй курсовой задачи от БТБ. В день приема задачи, с утра, в зону строгого режима зашла очередная смена, не имея конкретного задания – упрямство наживного фланца затормозило весь технологический процесс. А у нас уже были исчерпаны все варианты его расторможения с целью продолжения. Среди зашедшего личного состава смены в зону строгого режима, заметил лишнюю фигуру. По блеску золотых зубов опознал представителя третьего отдела из технического управления, курирующего перезарядку, капитана 2 ранга В.М. Чайковского. Это была моя первая встреча с ним по специальности перезарядки, на которую он явился инкогнито. По этому поступку мне стало ясно, что ничего хорошего для меня не предвидится.
Потом был разбор в кают-компании ПМ-80 с участием начальника технического управления контр-адмирала В.Н. Леонтьева. Сначала каждый из проверяющих поделился своими впечатлениями о способности БТБ вести повседневную жизнь войсковой части. Потом перешли к спецработам. Решающее слово в том вопросе было за Чайковским, как ведущим специалистом по перезарядке ядерных реакторов. И он в полной мере воспользовался возможностью на фоне нашей работы с унылыми достижениями, заявить о себе как о принципиальном борце с нерадивостью и нераспорядительностью, исходящих от руководителя перезарядки. Поэтому стоит задуматься о том, можно ли такому человеку доверять руководство перезарядкой, не поспешило ли командование БТБ в этом вопросе.
Сижу, слушаю критику в свой адрес, а в голове мысли: вот скопилось в одночасье – позавчера начпо упрекнул в моей политической незрелости, а теперь техническое управление упрекает в техническом невежестве. Попросил слова для объяснения: «С критикой капитана 2 ранга Чайковского в мой адрес согласен, признаю и по некоторым замечаниям уже принял решение. В зону строгого режима капитан 2 ранга Чайковский пробрался как пробираются разведчики в тыл противника. Поэтому, я отдал приказание начальнику СРБ - без моего ведома, кого бы то ни было, в том числе и капитана 2 ранга Чайковского, в зону строгого режима одного больше не запускать. Я здесь назначен приказом командующего флотом, а приказы командующего нужно уважать.
Дальше, в Правилах организации перезарядки активных зон реакторов сказано, что никто не имеет права вмешиваться в действия руководителя перезарядки, если они не связаны с нарушением технологического процесса. Тот, кто хочет воспользоваться таким правом и оценить действия руководителя перезарядки должен, по крайней мере, знать технологический процесс перезарядки. Капитан 2 ранга Чайковский, как ведущий специалист по перезарядке, не смог мне дать рекомендацию, как извлечь нажимной фланец. Следовательно, он не вправе по одной этой операции оценивать мои способности как руководителя перезарядки. Те замечания, которые он огласил здесь, способен был
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

выдать простой армейский капитан из команды ОУС, специализирующийся по портянкам и окуркам. На данный момент мы исчерпали собственные возможности по демонтажу нажимного фланца. Какая бы критика сейчас не прозвучала в мой адрес как руководителя спецработы, фланец от этой критики сам не поднимется. Считаю, что в настоящее время нужно решить главный вопрос, что делать с К-45, чтобы выполнить приказ командования. Поэтому, сначала нужно закончить с К-45, а потом спокойно решать вопрос с фланцем на К-56».
Выступление мое было слишком эмоциальным. Я повел себя не совсем рассудительно. Не предполагал я тогда, что через полтора года капитан 2 ранга Чайковский станет командиром БТБ. А нашей проблемой с фланцем были озадачены технологи трех заводов. Каждый выдал свой вариант технологии приварки шпилек к фланцу. Чего только не рекомендовали: и греть, и калить, и создавать газовую среду, и использовать электроды со специальной обмазкой. Сварку выполняли сварщики 30 СРЗ. Было сделано 12 попыток и все безрезультатно – шпильки со звоном отскакивали от фланца. Все четче вырисовывалась бесперспективность задуманного метода укрощения фланца.
В один субботний день сижу одиноко в ПУП и прикидываю, каким способом выгружать части фланца, если придется его резать на части. В реакторной выгородке находился начальник смены Федор Левицкий. Мои раздумья прервал вызов по «Каштану». Левицкий попросил выйти на мостик на голосовую связь. Вышел. Под крылом мостика рядом с Федором стоял рабочий со щитком, значит сварщик. «Владимир Ильич, вот товарищ желает нам помочь. Ну, не за так, конечно» - несколько сконфужено добавил Федор. Ну, такое предложение знакомо – в субботу многие заводчане готовы оказать услугу, не за так, конечно. «И чем же он нам желает помочь?» – с ехидцей спросил я. «Вам надо шпильки приварить к фланцу?» – вступил в разговор рабочий. «Надо» - подтвердил я. «Так я могу эту работу сделать. Свое задание я уже выполнил, так что могу вам помочь. За соответствующее вознаграждение, конечно». « Бутылку я тебе могу налить, даже если у тебя ничего не получится. Так сказать, за проявленное чувство беспокойства об укреплении боеготовности нашего флота. Только хочу предупредить, что твои коллеги постарше и, наверное, более опытные, уже упражнялись с нашим фланцем в соответствии с предлагаемыми технологиями сварки. Не возражаю, можешь поупражняться и ты». «А из какого металла фланец и шпилька?» – последовал деловой вопрос. Я ответил. «Я сейчас сбегаю за электродами и начну варить». «Коли охота! Федор, покажешь, что куда и сколько приваривать».
Через полчаса Левицкий доложил, что начались сварочные работы. Хорошо, что в этот день были запланированы сварочные работы в реакторном отсеке. Поэтому претензий от пожарников не было. Еще через полтора часа Левицкий доложил, что работу закончили, куда походить сварщику. «Пусть приходит в ПУП», - дал команду. Через 15 минут на ПУП зашел парень лет 30. «Сначала для истории выясним, какими электродами ты варил?» - задал я ему вопрос, доставая канистрочку со спиртом. Он ответил. «Ты применил какой-то свой метод?» «Да нет, варил как обычно». «Значит так, слушай сюда, если твоя сварка выдержит и у нас все получится, в понедельник придешь сюда в ПУП с трехлитровой банкой под «шило». Под какой фамилией тебя можно будет увековечить как почетного сварщика?» «Ларин моя фамилия. Я сосед Левицкого». «Вот от него и узнаешь о результате своей работы».
Сварщик ушел довольный с честно заработанной бутылкой. А мы быстро развернули кран, подали в выгородку наше приспособление, снарядили гайковерт, пневмонасос по кличке «чых-пых» и начали проверять качество сварных швов. Через 2 часа из реакторной выгородки донеслось громогласное «ура» в четыре глотки. «Пошел, Владимир Ильич, пошел» - ликовал Федя Левицкий. Вскоре над домиком показался поднимающийся краном замучивший нас нажимной фланец.
Это была победа. И сотворил ее не коммунист, не дипломированный инженер-технолог, а молодой сварщик, которому в субботний день захотелось скрасить выход на работу. Хотя эта победа досталась благодаря молодому коммунисту старшему лейтенанту Федору Левицкому, проходящему кандидатский стаж.

Мрачные тени будущей аварии
Пройдя испытание гайками и фланцем, нам предстояло пройти испытание крышкой реактора. Собственно, испытание предстояло пройти мне, новичку в этом деле. Все остальные уже имели опыт подрыва и выгрузки крышки. Никаких неприятностей от крышки не ожидалось – куда она денется, подорвется!
Когда дело дошло до подрыва крышки, командир БЧ-5 ПМ-80 Владимир Комаров, как содержатель спирта, выделенного на перезарядку, меня спросил: «Как будем разводить спирт?» А по этому вопросу меня хорошо просветил консультант Кравченко. Поэтому у меня был готов ответ Комарову: «А никак мы не будем разводить спирт. Будем давить бидистиллатом». Лицо Комарова потускнело, видно ему не по душе пришлось такое рацпредложение. «Да ты не переживай, Володя. Запишем так, как требует инструкция. Но ты об этом не распространяйся. Рацпредложение мы оформлять не будем».
Когда из реакторной выгородки доложили о готовности к подрыву крышки, я вошел в зону строгого режима. Остановился на верхней платформе домика, понаблюдать за реакцией. Внизу запыхтел пневмонасос, брызнули первые струи, началась кутерьма, потом послышались матюги, как реакция на несостоявшееся пиршество. Устранили протечки и на бидистиллате нормально произвели подрыв крышки.
Наступил самый ответственный момент – выгрузка крышки. Спустился вниз в реакторную выгородку и остолбенел: один конец балки приспособления для стопорения КР был прикручен к стойке 5-миллиметровой проволокой. Почему меня, как руководителя об этом не предупредили? В голову ударила мысль: что делать, как мне поступить? Отменить подъем крышки или сделать вид, что так и должно быть? Оглянулся на окружающих – все были спокойные, то есть никто из них не видел ничего странного в том, что ядерная безопасность, грубо говоря, была привязана проволокой. Собрав волю в кулак, сделал вид, что и я не вижу ничего странного. Но за душой у меня была домашняя заготовка, которую я и решил использовать.
Подали траверсу, присоединили ее к крышке, отрегулировали длину тяг. Выбрали слабину тросов внатяг, крышка отделилась от реактора и зависла на гаке. С молчаливого согласия окружающих в действие вступил я. Пошевелил упор рукой – шевелится, значит шток свободен, не зажат. «Саша, - обратился я к руководителю физпуска Лазареву. – Какое там было последнее пусковое положение? 590? Отмеряем его на упоре». И я на упоре сделал мелом черту. Потом от этой черты вниз до крышки нанес черточки через десять сантиметров. Вверх от большой черты, обозначающей пусковое положение реактора, нанес черточки через меньшие промежутки. Это как раз самая опасная зона. Осмотрелся вокруг – все с недоумением смотрели на начальника, как он играет в какую-то игру крестики-нолики. «Валера, командуй краном. Как нижняя черточка спрячется в крышке, делаешь «Стоп». Ну, поехали!» Сделали первую остановку. Пошевелил упор – шевелится, значит пока все нормально. Потащили крышку дальше. С приближением к предполагаемому пусковому положению в груди появился неприятный холодок. Сделали выдержку подольше. Дальше подъем осуществляли небольшими толчками, делали выдержку, проверялось состояние упора. И вот, наконец, показался нижний край захвата. Ура, крышка снята! В душе испытывал удовлетворение от того, что, не будучи знаком с накопленным уже опытом демонтажа крышки, отработал свой алгоритм. Вместе с тем испытывал большое разочарование в своих офицерах, которые так безразлично, просто бездумно, относятся к обеспечению ядерной безопасности.
Вечером со всеми офицерами, участвующими в перезарядке провел разбор полетов. Начал с заявления: «Сегодня Валерий Михайлович устроил мне проверку на вшивость. Подобно тому, как Верещагин бросил Сухову для прикуривания кусок тола с дымящимся шнуром, так и Валерий Михайлович решил проверить мою реакцию на проволочную скрутку, которая, по его мнению, олицетворяла обеспечение ядерной безопасности при подъеме крышки». «Да не собирался я устраивать никакой проверки» - начал оправдываться Голубев. «Тогда объясни, Валера, какая была необходимость связывать стойку с балкой? Кроме того, что скрутка выглядит весьма не эстетично на фоне пейзажа реакторной выгородки, так она еще и дискредитирует само понятие обеспечение ядерной безопасности. Не проще ли было вообще ничего не связывать?» «А что делать, если стойка не становиться на место? Мы всегда так прикручивали проволокой». «Есть такое у военных правило – если не знаешь что делать, доложи старшему начальнику. Ты хочешь сказать, что такое случалось часто?» «Ну, во всяком случае, при мне уже такое было, когда перезарядкой руководил Черноусов». «И что, тогда тоже прикручивали проволокой?» «Да!» «Хорошо, что хоть о сопромате вспомнили, а то могли бы и веревочкой привязать. Тогда объясни, почему ты не доложил мне, что стойки не становятся на место?» «А чего докладывать, мы всегда так делали».
«Валера, с тобой все ясно. А теперь, могу вас заверить, так делать не будете. Я признаю, что у вас опыта перезарядки на уровне начальника смены больше чем у меня. У меня его нет, я не работал начальником смены. Поэтому Голубев и проигнорировал меня, как руководителя. По мере возможности я этот опыт буду перенимать у тех, у кого есть что передать. Но мой служебный опыт в отношении ядерной безопасности находится гораздо выше вашего уровня. Хотя бы потому, что у меня есть опыт выводить реактор в критическое положение. Но там, на лодке, реактор был защищен системой управления и защиты, да сам он был способен определенное время защищаться. Но и я там, на лодке, в достаточной мере был защищен от реактора. А здесь, на перезарядке, реактор перед нами беззащитный как пациент хирурга на операционном столе. И в тоже время для нас он намного опаснее, чем на лодке. Мы тоже оказываемся беззащитными перед реактором. Поэтому обеспечение ядерной безопасности реактора – это для нас в первую очередь обеспечение собственной безопасности. Авария на К-11 щадяще обошлась с участниками демонтажа крышки. Успели среагировать и остановить подъем. А если бы крановщик замешкался или на кране контактор на подъем заклинило? Вы что, не представляете себе, что будет с людьми, стоящими вокруг крышки, под которой начала бурлить неуправляемая ядерная реакция? Предполагаю, что у некоторых из вас в голове крутится мысль – а начальник-то наш, трусоват. Мы до него без всякого страха и упрека тягали крышки на проволочной скрутке и ничего, а он нас вздумал пугать. Я не пугаю вас, но считаю, что ухарство не уместно на перезарядке. Свою ответственность за ядерную безопасность я понимаю так, что в первую очередь несу ответственность перед вашими семьями, раз вы сами над этим вопросом не задумываетесь. И перед твоей семьей тоже, Александр Борисович, хоть ты у нас почти академик по линии ядерной безопасности, ведь твой допуск к физпуску подписал сам академик Александров. Но Анатолий Петрович, подписывая удостоверение не предполагал, что в твоем присутствии дипломированный инженер Валера Голубев ядерную безопасность прикрутит проволокой, чему ты не придал большого значения и воспринял как само собой разумеющиеся» « Да не переживайте так, Владимир Ильич, - подал голос Владимир Попалов. - Все будет нормально, не первый раз на перезарядке». «Вот твой непонятный оптимизм, Владимир Степанович, меня больше всего и настораживает. Боюсь, что тебе из-за этого оптимизма будет лень даже доложить о том, что у тебя в смене произошло что-то не так. Я хочу и надеюсь, что в наших рядах будут доверительные отношения. Все мы люди, каждый может допустить ошибку. Но осознанное нарушение требования технологии просто недопустимо. Вот собственно, это свое мнение я и хотел довести до вас».
На реакторе другого борта была такая же ситуация. Но я был уже во всеоружии и не пустил на самотек демонтаж крышки. Сопротивление строителя по вырезу в переборке было преодолено без больших усилий. Когда строитель начал доказывать, что он сделал вырез в крыше реакторной выгородки в соответствии с чертежом, завод свой перечень обязательных подготовительных работ выполнил и не имеет желания заниматься дополнительной проблемой по герметизации выгородки из-за выреза в переборке, я взял ручку, раскрыл журнал перезарядки и сказал: «Сейчас я в журнале сделаю такую запись: «В связи с тем, что строитель заказа отказывается сделать дополнительный вырез в переборке реакторной выгородки для установки приспособления для стопорения КР, которое обеспечивает ядерную безопасность, работы на заказе прекращаю до устранения замечания». Так что будем делать? Резать переборку, как нам нужно, эту работу Мирошниченко оплатит, или будем привлекать главного инженера?» Василий Мирошниченко, капитан 3 ранга, мой былой сослуживец по лодке, был представителем технического управления на 30 СРЗ. Решение было принято без привлечения главного инженера. Вырез был сделан, строитель вознагражден бутылкой спирта за отзывчивость к ядерной безопасности.
Позднее по этому эпизоду с крышкой у меня был разговор с главным инженером базы Зорькиным. «Виктор Федорович, внесите ясность, за какую конкретно ядерную безопасность несет ответственность командир временной группы ядерной безопасности?» «Как за какую? За общую ядерную безопасность». «Это мне понятно, что за общую. Я тоже несу ответственность за общую ядерную безопасность. А кто несет ответственность за КР?» «В каком смысле?» «Ну, чтобы она не поднялась вместе с крышкой». «Всегда подъемом крышки занимались монтажники, руководил сменный руководитель. А к чему такой вопрос?» «Ну, сменных руководителей несколько, не каждому приходится так накоротко общаться с ядерной опасностью, заключенной внутри крышки. Сменные руководители – это ширпотреб, а командир группы ядерной безопасности – это эксклюзив, ему допуск сам академик Александров подписал. А вопрос в том, что этот дипломированный специалист по ядерной безопасности никак не отреагировал на то, что подъем крышки осуществлялся с нарушением технологии – в приспособлении для стопорения КР балка была к стойке привязана проволокой. Он даже не проинформировал меня, что есть проблема с приспособлением. Это что, так было заведено раньше, что физики игнорируют руководителя перезарядки?» «Подъемом крышки всегда занимались монтажники. А у физиков свои обязанности – свежая активная зона, физический пуск». «Физический пуск понятно – это ответственно. Но там контроль за активной зоной осуществляется по приборам. Во время перезарядки реактор уже не реактор, а критическая сборка – взрывное устройство. Подъем крышки по своей опасности сопоставим с разминированием взрывного устройства специалистом сапером. У нас подъем крышки ведется вслепую, на ощупь, практически случайным человеком. Мне кажется, что было бы справедливо и надежно если бы этот контроль на ощупь осуществляло лицо, назначенное приказом командующего флотом ответственным за соблюдение ядерной безопасности. Ведь подъем крышки– это самая опасная, непредсказуемая операция при выполнении перезарядки. И юридическую ответственность за обеспечение ядерной безопасности несет ответственный физик, а не сменный руководитель». «У нас никогда физик не занимался подъемом крышки». «Я это понял по реакции Лазарева и вашему отношению к этой ситуации, что это уже вошло в привычку. Народная мудрость говорит, что привычка – это вторая натура. Я не собираюсь портить комфортную жизнь физиков, нарушать установившейся уклад их деятельности, время уже упущено и теперь физики старой закалки не готовы принимать на себя дополнительные, как им кажется, обязанности. Ну, нет, так нет. У руководителя перезарядки имеется достаточно возможностей добиться того, чтобы монтажники не подвязывали балку проволокой без вмешательства физика.
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Но если командир временной группы ядерной безопасности никак не реагирует на нарушение технологии, ведущее к ядерной опасности, то что мне тогда ожидать от офицера, которого нужно принудить руководить подъемом крышки? В целях личного самосохранения такое дело я не хочу никому доверять. Раз я ответственный за ядерную безопасность, то я и буду ей предметно заниматься, раз больше некому. Не думал я, что у физиков и монтажников произошло такое разделение обязанностей по обеспечению ядерной безопасности – это как-то тревожно мне, возможно из-за моей малоопытности в спецработах. Буду набираться опыта, подъем крышки я уже освоил».
Главный инженер сам был из физиков – начальник лаборатории физпуска, поэтому стоял на защите физиков, хотя по своей должности должен стоять на защите ядерной безопасности. Но он еще не полностью освоился со своим новым статусом главного инженера. Он был носителем накопленного опыта и не видел необходимости в переустройстве отработанных приемов. Так что я преждевременно попытался пристроиться в «их монастыре» со своим предложением к уставу. При этом, при таком моем повышенном внимании к обеспечении ядерной безопасности при подъеме крышки у народа может создаться мнение, что начальник комплекса слишком осторожничает, если не сказать, что трусит.
В дальнейшем так сложились обстоятельства, что за все время моего командования комплексом перезарядки всеми работами на реакторах 1-го поколения руководил я. Так что мне не представилась возможность убедиться в том, насколько мои офицеры осознали свою ответственность за обеспечение ядерной безопасности в соответствии с моей рекомендацией. Но я продолжал работать по совершенствованию контроля при подъеме крышки – все-таки тактильный контроль состояния штока КР выглядел слишком примитивным. Настройка траверсы для подъема крышки заключается в установлении одинаковой длины штанг, что обеспечит, в соответствии с всемирным тяготением, вертикальное положение центра тяжести крышки. При этом предполагаем, что у лодки крен и дифферент равны «нулю». Ноль этот определяется по стрелочным приборам с соответствующей погрешностью. В этом случае может оказаться, что ось штока не совпадает с осью отверстия в крышке. Шток в отверстии располагается с зазором 1мм на сторону. При длине штока 1200 мм даже небольшая погрешность в посадке лодки может создать перекос, который перекроет величину зазора, что приведет к закусыванию штока. В таком случае, самый надежный контроль состояние штока относительно крышки, осуществляется с помощью упора, который точно покажет закусило шток или он свободен. В итоге родилось приспособление, которое состояло из двух пар контактов – одна пара нормально замкнутая, другая пара нормально разомкнута. Исходя из того, что закусывание штока произойдет сразу при зависании крышки, а упор при этом получит небольшое движение вверх, достаточное для того, чтобы замкнуть нормально разомкнутые контакты приспособления, закрепленного на балке. Контакты подключат световую и звуковую сигнализацию, извещающую о том, что шток КР защемлен в крышке, подъем ее запрещен и об этом будут извещены все окружающие, в том числе и крановщик. Приспособление было изготовлено, но в работе не проверено, так как не было объекта перезарядки. Так оно и осталось на ПМ-80, которая занималась перезарядкой первого поколения. Конечно, при подъеме крышки контроль за состоянием реактора велся с помощью лодочной пусковой аппаратуре с пульта ГЭУ. Но этот контроль был бесполезен для перегрузчиков. Пусковая аппаратура покажет начало развития ядерной реакции, но ведь с пульта ГЭУ нет возможности ее заглушить. Это может сделать только крановщик. Пока до него дойдет команда, то будет уже поздно. А мое приспособление предупредит об угрозе, исходящей от крышки, еще до начало ее подъема. Но идея осталась нереализованной, а жаль.
У нас не было прямой связи с БТБ Севера. Но однажды во Владивостоке появился в ТУ представитель БТБ с Севера. Заскочил он и к нам для знакомства. Это был заместитель начальника комплекса перезарядки Валерий Кравченко. Вот такое вышло совпадение: на Севере Кравченко Валерий, у нас Кравченко Александр. В ходе общения я попытался выяснить у северянина как они решают проблемы подъемом крышки. «Какие проблемы?» - удивился гость. «Ну, одна стойка не становится по месту, упирается в переборку между реакторными выгородками». «Так вырез в переборке делается сразу, эта работа входит в перечень обязательных работ, выполняемых заводом при подготовке заказа к перезарядке. Так что никаких проблем не испытываем». Так я получил еще одно потрясение об организации работ по перезарядке активных зон, в которой БТБ ТОФ оказались на задворках атомной энергетики со своими проволочными скрутками для обеспечения ядерной безопасности.
В 1981 году я был включен в список Главкома на перевод в европейскую часть страны по семейным обстоятельствам. Начал искать подходящее место. Обратился в СВВМИУ. Моя должность начальника комплекса перезарядки реакторов как-то не произвела впечатления на руководство училища. К начальнику училища вице-адмиралу А.А. Саркисову не решился обратиться. По каким-то параметрам я не подошел для училища. Да не очень и хотелось начать осваивать новые правила поведения в новом коллективе, в котором я буду новичком-учеником, я уже от такой роли отвык. От должности главного инженера 375 БТБ сам отказался из-за сложившейся ситуации. Дал согласие на должность главного механика ракетно-технической базы в Севастополе.
Расставаясь с Приморьем, при случае напомнил начальнику ТУ флота контр-адмиралу В.А. Гарбарцу один дальний случай из моей лейтенантской молодости.
- Василий Алексеевич, в 1968 году, когда вы были капитаном 2 ранга и заместителем начальника ЭМС 45-й дивизии Н.З. Бисовки, а я был КГДУ в экипаже Манакова, вы время от времени устраивали встряски для дивизионов движения. И нас, управленцев, пугали, что те, кто не будет совершенствоваться в своей специальности, будут переведены в заведующие котельной. Так вот, ваше предсказание или угроза сбылись – я расстаюсь с атомной энергетикой и отправляюсь в Севастополь заведовать котельными.
- В Севастополе ты будешь не одинок. Там уже мои бывшие заместители Попов и Щеголев занимаются судоремонтом.
- Ну, они уже в пиджаках, им доверяют только чертежи листать. А я то еще при погонах и с лопатою в руках буду уголь шуровать. Так что у меня есть еще возможность совершенствоваться в новой специальности.
Так в 1982 г я расстался с атомной энергетикой. На ракетно-технической базе я не затерялся, но и про подводные лодки и атомную энергетику не забыл. Аварии на АПЛ и, особенно, ядерные аварии на долгие годы стала моим хобби. Еще 20 лет проработал в Севастопольском университете ядерной энергии и промышленности в атмосфере взаимопонимания во всех отношениях. А теперь решился поделиться своим накопленным материалом о трудных, скорбных и забытых страницах истории освоения атомной энергетики. Чтобы потомки знали и помнили, как это было.
(Продолжение следует)

_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Беломорский В.О.]

Иван Яковлевич, а первоисточник где-то выложен или в сеть он выкладывается тут впервые?
_________________

[Иван Лукашенко]

[Беломорский В.О.]

В тексте: "Поэтому для подъема крышки применяется специальная траверса с четырьмя штангами для присоединения к крышке. Штанги снабжены талрепами, с помощью которых устанавливается одинаковая длина штанг, что обеспечит вертикальное положение крышки в процессе подъема".

Имелось ввиду, наверное, горизонтальное положение крышки? Без перекосов?
_________________

[Иван Лукашенко]

[Иван Лукашенко]

[Беломорский В.О.]

Если относительно штока, тогда да, согласен. А так напрашивается горизонталь.
_________________

[Иван Лукашенко]

От Владимира Ильича поступило продолжение его повествования:
Сколько веревочке не виться, а конец найдется
О том, что в поселке Дунай, который носит официальное название Шкотово-22 Приморского края, что-то произошло, я узнал 11 августа 1985 года от мамы лейтенанта Додонова. Лейтенант в 1983 году окончил Севастопольское ВВМИУ и попал служить на 375 БТБ в комплекс перезарядки реакторов. Оказалось, что его родители в Севастополе поживают в одном доме со мной. 11 августа, в воскресенье, должен был состояться телефонный разговор с Дунаем, но сын на связь не вышел. На переговорном пункте объяснили, что связи с Дунаем нет. Обеспокоенная мама пришла ко мне выяснить, не знаю ли причину, по которой заблокирована телефонная связь с Дунаем. Я, конечно, ничего не знал, но пытался ее успокоить – в Дунае такая организация связи, что из-за одного упавшего телеграфного столба связь может неделю отсутствовать.
Через некоторое время мой сослуживец-механик на ракетно-технической базе, где я продолжил службу в Севастополе, Гена Фадин, обладавший широким кругом различных знакомых, мне «тактично» сообщил: «А твои перегрузчики в Чажме на заводе реактор взорвали. Погибло 10 человек». Других подробностей он не знал. Но я то знал, что перегрузчики в Чажме могли работать только на лодке 1-го поколения. Появилась мрачная мысль – что-то случилось при демонтаже крышки, только эта операция могла принести такую неприятность. В то же время меня одолевало недоумение – что же такого могли совершить перегрузчики с реактором, чтобы довести его до взрыва? Расставаясь с перегрузкой в 1982 г. был уверен, что те безопасные приемы, которые были совместно выработанные при выполнении перезарядок, внедрились намертво в сознание последователей. Ведь для перегрузчиков понятие обеспечение ядерной безопасности является, в первую очередь, обеспечение собственной безопасности. Такова специфика перезарядки.
Потом была авария на 4-м блоке Чернобыльской АЭС, которая затмила аварию в Чажме. Наиболее полные сведения об аварии в бухте Чажма я узнал ровно через 10 лет после ее свершения от бывшего командира БЧ-5 плавмастерской ПМ-133 Сторчака Валерия Петровича, которая обеспечивала перезарядку активных зон на АПЛ К-431. От него я узнал, что такого сделали с реактором перегрузчики, чтобы он взорвался. Я с трудом поверил, что по решению руководителя перезарядки В.Б. Ткаченко для снятия крышки с реактора был применен тросовый строп, которым вскрывали лючины над хранилищем специального оборудования – помещение 211. Но это еще не все, Валерий Петрович добил меня окончательно, добавив, что в приспособлении для стопорения КР балку со стойкой соединили с помощью стального тросика. После такого сообщения у меня перед глазами предстал весь механизм развития трагедии, которой завершилась выгрузка крышки. О технической части аварии я уже рассказывал на нашем сайте, теперь хочу рассказать о людской части, которая планомерно готовила такую аварию. И начну с тех, на ком «сошлась клином» дальневосточная земля.

Планы рушатся
К началу августа работы по перезарядке близились к завершению. Осталось произвести гидравлические испытания реакторов и можно умывать руки. 1 августа провели гидравлику на кормовом реакторе. Выдержали 24 часа, замечаний нет. 3 августа принялись за носовой реактор. Это была суббота. Надеялись, что после положенной выдержки реактора под давлением в течение воскресного дня, в понедельник можно уже будет сворачивать работы по перезарядке. Но такой оптимистический прогноз не оправдался. При создании давления 250 кгс/см2 появилась вода в щели между нажимным фланцем и крышкой. Это был признак того, что по основному разъему открылась капельная течь. Стало ясно, что умывать руки еще рано - реактор потек по основному разъему.
В своей статье об аварии на ПЛА К-431 командующий 4-й флотилией вице-адмирал В.М. Храмцов заявил, что перегрузчики решили скрыть факт неплотности реактора и никому не доложив, решили скрытно устранить этот дефект. По мнению Храмцова, нужно было об этом доложить вплоть до Москвы, чтобы получить разрешение на устранение этого дефекта. Такое заявление адмирала просто поражает своей наивностью, некомпетентностью и преднамеренным обвинением перегрузчиков в нечистоплотности. И, тем не менее, такая ошибочная версии исходной причины аварии устойчиво держится даже в кругу членов комиссии по расследованию аварии.
Гидравлические испытания весьма ответственная процедура в жизни реакторной установки, являющиеся основным критерием в определении ее физического здоровья. Давление в 1-м контуре является основным эксплуатационным параметром, по которому настраивается система управления и защиты реактора.
Перезарядка активной зоны начинается с проведения гидравлических испытаний реактора. Результат испытаний закрепляется актом за подписью заинтересованных сторон: руководителя перезарядки, командира БЧ-5, владельца реактора, представителя завода и военпреда. В соответствии с этим актом руководитель перезарядки принимает реактор под свою ответственность. Естественно, при завершении работ по перезарядке необходимо произвести вновь гидравлические испытания. При этом проверяется не только качество выполненных работ по уплотнению крышки по основному разъему. Через крышку проходит множество сквозных каналов, через которые исполнительные механизмы системы управления и защиты реактора сообщаются с его внутренней полостью. Поэтому реактор к гидравлическим испытаниям готовит персонал завода. Для этого на стойку привода КР и стойки термопар и термометров сопротивления гильз стержней СУЗ устанавливаются калиброванные заглушки.
Скрыть факт неплотности реактора невозможно по определению. По схеме проведения гидравлических испытаний первоначально, в присутствии заинтересованных сторон – перегрузчиков, представителей электромеханической боевой части лодки и завода, создается давление 250 кг/см2 и выдерживается 30 мин., в течение которых производится осмотр крышки. При отсутствии замечаний давление снижается до 200 кг/см2 и выдерживается в течение 24 часов. Скрыть факт неплотности реактора в принципе было невозможно, так как неплотность была обнаружена при давлении 250 кг/см2 в присутствии заинтересованных сторон. Тем более было невозможно тайно устранить возникший дефект без привлечение завода..
О том, что гидравлические испытания носового реактора получились неудовлетворительными, руководитель перезарядки от своего имени об этом факте доложил «кому положено» - начальнику ЭМС 4-й флотилии и в третий отдел технического управления. Это уровень руководителя перезарядки. Руководитель перезарядки не имел прямого выхода на ответственного за перезарядку командующего 4-й флотилией. Командующий флотилией был лишь номинально ответственным за перезарядку – у него и без перезарядки забот хватает. Все механические дела решает начальник ЭМС. Начальник ЭМС флотилии капитан 1 ранга Олег Данилович Надточий до флотилии был начальником ЭМС 72 ОБСРПЛ в Большом Камне, где перезарядки шли чередом на двух заводах. Замечание по гидравлическим испытаниям реактора после перезарядки - не такое уж редкое явление. Так что Олег Данилович знал, что от него требуется в данном случае. Он известил начальника ЭМС 29-й дивизии капитана 1 ранга П. Смирнова, чтобы тот прислал своих представителей от ЭМС на завод в Чажму для участия в работе комиссии по определению причины негерметичности реактора, выявленной при гидравлических испытаниях.
А почему доклад «кому следует» не дошел до Москвы – это уже в компетенции ответственного за перезарядку командующего 4-й флотилии, который, кстати, как раз и находился в Москве. Руководитель перезарядки не наделен полномочиями вести прямые переговоры «с кем следует» в Москве. На время перезарядки он подчиняется ответственному за перезарядку, который знает кому, что, когда и как доложить, вплоть до Москвы.
Техническое управление доклад о неудавшемся гидравлическом испытании восприняло с огорчением, но с пониманием. Это не форс-мажорный случай, для решения которого необходимо участие представителей проектировщика или изготовителя. С такой проблемой всегда справлялись сами. Из материальных средств необходима новая прокладка, а она на складе была и в среду 7 августа была доставлена на завод.
Работа по устранению дефекта осложнялась тем, что руководитель перезарядки, надеясь на удачное завершение работ, отпустил в отпуск некоторых офицеров, участвующих в перезарядке. А тут необходимо было выполнить комплекс работ, по объему соизмеримых с операцией по замене крышки реактора. В наличие осталось три начальника смены: капитан-лейтенанты Левицкий и Филиппов и лейтенант Додонов, из сменных руководителей – старший лейтенант Ганжа. При общем дефиците офицеров положение осложнилось еще и тем, что из строя вышел сам руководитель перезарядки. У Ткаченко подмышкой вскочил огромный фурункул, и посещение зоны строгого режима ему воспрещалось по медицинским требованиям.
Тем не менее, к 9 августа выгрузили гильзы СУЗ со стержнями АР и АЗ, открутили гайки основного разъема. В этот день из отпуска вышел заместитель командира ПМ-133 по перезарядке - командир БЧ-5 капитан 3 ранга В.П. Сторчак. В конце рабочего дня командир ПМ капитан 2 ранга М.Ф. Ватралик убыл на отдых на выходные дни домой в Большой Камень. На ПМ из перегрузчиков старшим оставался старший лейтенант Ганжа, под руководством которого занимались демонтажем нажимного фланца. После выгрузки нажимного фланца Ганжа осмотрел прокладку и обнаружил, что из-под нее выглядывает огарок сварочного электрода. Он и явился причиной, по которой гидравлические испытания не состоялись.
Наличие электрода под прокладкой я воспринял как личное оскорбление, нанесенное руководителем перезарядки, потому что в свое время установке прокладки уделял очень большое внимание. Но оказалось, что Ткаченко элементарно проигнорировал мои увещевания в отношения контроля посадочного места под прокладку. К сожалению, в этом игнорировании сказался его характер.
Сама по себе установка прокладки не представляет сложности, но от нее зависит качество выполненных работ, которое выявится при проведении гидравлических испытаний, когда практически уже выполнена вся работа. Поэтому установка прокладки требует тщательной подготовки посадочного места и особого внимания при ее установке, чтобы под нее не попал посторонний предмет. К сожалению, не все начальники монтажных смен проникались ответственностью за подготовку посадочного места. Чтобы никого из офицеров не обвинять в нерадивости, установку прокладки я никому не доверял и занимался установкой лично, превратив ее в определенный ритуал. Возможно это выглядело нелепо, как капитан 2 ранга ползает на коленках вокруг крышки реактора, но так мне было спокойнее, как лицу, ответственному за качество работы.
Раз была выяснена причина неудачных гидравлических испытаний, то определились дальнейший объем и сроки выполнения работы. В ночь с 9 на 10 августа смонтировать оборудование для подрыва крышки. 10 августа с утра в присутствии комиссии подорвать и выгрузить крышку. С крышки сбить использованную прокладку, и крышку тут же установить на место. Теперь, учтя горький опыт, тщательно очистить посадочное место и установить новую прокладку. А дальше пошла бы знакомая работа по уплотнению главного разъема. К понедельнику, 12 августа, реактор можно было бы начать готовить к повторным гидравлическим испытаниям.

Продолжение следует..
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

И наступило 10 августа 1985 года
Утром 10 августа на ПМ-133 собирались участники перезарядки и члены комиссии по установлении факта негерметичности носового реактора. Для этого перегрузчикам необходимо было произвести демонтаж крышки, выгрузить ее на ПМ для демонстрации комиссии, чтобы она убедилась, что под прокладкой зажат огарок электрода. Перегрузчиков представляли: руководитель перезарядки капитан 3 ранга В.Б. Ткаченко, командир временной группы ядерной безопасности капитан 3 ранга А.Б. Лазарев, контролирующий физик лейтенант С. Винник, начальник монтажной смены капитан-лейтенант Г.П. Филиппов. Со сменным руководителем вышла неувязка – добровольцем на подрыв и выгрузку крышки вызвался пойти старший лейтенант Ганжа, который свою смену уже отработал ночью. Дежурным по РБ должен был заступить старший лейтенант Сергей Посмитный. Но он заместителем командира БТБ по строевой части капитана 2 ранга Ю.Б. Черноусова был вызван в штаб БТБ. Вместо него в смену заступил командир временной группы радиационной безопасности капитан-лейтенант В. Каргин.
Представителем от БТБ для участия в работе комиссии прибыл временно исполняющий обязанности главного инженера заместитель начальника комплекса перезарядки капитан 3 ранга В.А. Комаров. В ночь с 9 на 10 августа он оставался в части обеспечивающим. Утром его сменил ВРИО командира базы главный инженер капитан 2 ранга В.И. Кравченко. Комаров проживал в поселке Тихоокеанском. Кравченко дал поручение Комарову заехать на завод и поучаствовать в работе комиссии. После завершения работы комиссии мог ехать домой отмечать семейный юбилей – годовщина свадьбы.
Внезапно возникшие работы нарушили планы некоторых офицеров. Командиру временной группы ядерной безопасности - руководителю физизмерений капитану 3 ранга А. Лазареву в 15 часов нужно было быть в г. Артеме на станции техобслуживания со своим «Запорожцем».
У руководителя перезарядки Ткаченко тоже на этот день намечалось развлекательное мероприятие. Его одноклассник по Севастопольскому ВВМИУ капитан 2 ранга Олег Шарый убывал на учебу в академию. Так как он никогда не видел раскрытого реактора и не был знаком с подрывом крышки, то ему хотелось пополнить свой багаж знаний. Для этого он готов был утром 10 августа из поселка Тихоокеанский, где проживал, приехать на завод в Чажму и ознакомиться с таинством перезарядки. А потом вместе с Ткаченко убыть в Тихоокеанский для выполнения прощальных мероприятий. В то субботнее утро Шарый не смог втиснуться в забитый до отказа автобус и не стал участником трагедии. Долгих счастливых лет тебе, Олег!
В комиссии от подводников присутствовали: заместитель начальника ЭМС 29 дивизии капитан 2 ранга В.А. Целуйко и ВРИО командира БЧ-5 командир дивизиона живучести 298 экипажа капитан 3 ранга А.Н. Дедушкин.
Через санпропускник ПМ-133 все офицеры и 4 моряка вошли в зону строгого режима, Ткаченко остался в посту управления перезарядкой. В реакторной выгородке расположились в соответствии со своими обязанностями и пристрастиями. Начальник смены капитан-лейтенант Г.П. Филиппов, как руководитель работой крана, расположился в проеме двери защитного домика, чтобы быть на визуальной связи с крановщиком в случае отказа громкоговорящей связи. Капитан 3 ранга В.А. Комаров не стал спускаться вниз в реакторную выгородку и остался на платформе домика – ему все уже было давно знакомо и не представляло интереса. Все остальные спустились вниз и расположились вокруг реактора. Целуйко и Лазарев – выпускники Севастопольского ВВМИУ 1971 года и им было о чем поговорить, пока готовят крышку к подрыву. Дедушкин и Винник тоже выпускники СВВМИУ, но более молодые. Каргин с прибором приготовился вести контроль радиационной обстановки. Ганжа руководил всеми действиями, касающиеся демонтажа крышки. Было еще два матроса, которые обслуживали гидродомкраты и пневмогидравлический насос при подрыве крышки реактора.
К этому времени уже было смонтировано приспособление для стопорения КР. Представляя себе эту обстановку в реакторной выгородке, я как будто вновь оказался в обстановке моего первого демонтажа крышки – и такой же деловой сменный руководитель и тот же самый командир временной группы ядерной безопасности Александр Лаззарев, все также не проявляющий интереса к обеспечению ядерной безопасности при подъеме крышки. Только на этот раз балка к стойке не прикручена проволокой, а привязана стальным тросиком. Ну, этот тросик уже выдержал два демонтажа крышки, так что не вызывал никакой тревоги за подъем крышки в третий раз – куда она денется.
В 10.30-10.50 произвели подрыв крышки. С помощью гидродомкратов крышку вырвали из объятий корпуса реактора, подняли на высоту, превышающую 55 мм, чтобы прокладка вышла из контакта с корпусом реактора. Крышка зависла на захвате. Осталось выполнить, казалось бы, простое действие – застропить крышку и перенести ее на плавмастерскую. Послали двух моряков на ПМ в помещение специального оборудования, чтобы застропить и подать краном в реакторную выгородку специальную траверсу для подъема и переноса на ПМ крышки. Матросы спустились в помещение, но через некоторое время поднялись наверх и растеряно доложили руководителю перезарядки капитану 3 ранга Ткаченко, который находился на площадке около ПУП, что траверса не готова к работе, она завалена другим оборудованием так как никто же не предполагал, что она может еще понадобиться в этой перезарядке. Но на подготовку к повторному демонтажу крышки было отпущено 5 суток. За это время можно было спокойно подготовить траверсу к использованию – ведь было ясно, что она понадобиться при аварийном демонтаже крышки. Это был уже третий просчет руководителя перезарядки капитана 3 ранга В.Б. Ткаченка, который свидетельствует о том, что он был не готов к самостоятельному руководству перезарядкой, все пустил на самотек: кто-то прокладку уложил на огарок электрода, кто-то балку подвязал тросиком и не нашлось никого, кто подготовил бы траверсу для использования. Матросы сообщили, что для освобождения траверсы и ее подготовки к использованию потребуется затратить пару часов. Для Ткаченка это был удар – еще бы полчаса работы, крышку перенесли бы на ПМ и все были бы свободны.
И тут взгляд Ткаченка упал на строп, которым утром поднимали лючины над хранилищем спецоборудования. Он так и оставался лежать на лючине. Этот строп в 1972 г., когда я был еще на ПМ-133 командиром электромоторной группы и в моем заведовании находилось крановое хозяйство ПМ, по моему заказу был изготовлен на заводе «Восток». Он представлял собой четыре куска стального троса длиной 5 м, которые были объединены металлическим кольцом. На свободных концах тросов крепились такелажные скобы. Грузоподъемность троса была 15 тонн. Он был очень удобен для любых грузоподъемных работ своей универсальностью – можно было использовать в грузовой операции один зацеп, два, три или все четыре.
Внимание Ткаченка строп привлек тем, что имел четыре зацепа. На крышке для ее подъема вворачивается тоже четыре рым-болта. И решение созрело мгновенно – использовать этот строп для подъема и переноса крышки на ПМ. Тут же дал команду морякам освободить строп и подать его в реакторную выгородку. Время было 11 часов 15 минут. С этого момента начался отсчет времени до запуска ядерной аварии.
Строп подали в реакторную выгородку. В этой ситуации меня больше всего поразило отсутствие реакции со стороны командира временной группы ядерной безопасности капитана 3 ранга А.Б. Лазарева, назначенного приказом командующего флотом ответственным за обеспечение ядерной безопасности на этой перезарядке. на такую причуду руководителя перезарядки. Ах, как мне хотелось, чтобы у него сработал инстинкт самосохранения, он вспомнил бы о своей прелестной жене Анечке и троих малолетних детках и закричал во весь голос: «Я, как ответственный за ядерную безопасность, запрещаю использовать этот строп. Это тюрьма». Тогда ведь еще никто не представлял, что тюрьма – это подарок по сравнению со смертью. А я, когда в 1977 г. говорил с главным инженером БТБ о роли командира временной группы ядерной безопасности, как раз имел в виду капитан-лейтенанта Лазарева и надеялся, что у него со временем обострится инстинкт самосохранения, тем более, когда стал отцом троих детей.
Продолжение следует..
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Он был такой прилежный семьянин, преданный так своей Анечке, что не расставался с обручальным кольцом даже во время спецработ, несмотря на запрет. Но в психологии этого офицера, прошедшего неоднократно подготовку в Институте атомной энергии, так и не выработалось чувство ответственности не только за жизнь своих товарищей, но даже и за свою собственную. Атомная энергетика достигла уже такого своего развития, что она не требует самопожертвования от людей, которые ее обслуживают. И то, что сейчас произойдет в реакторной выгородке – это позор для цивилизованной группы людей с высшим инженерным образованием. Конечно, не все из присутствующих понимали, что происходит. И не всем из присутствующих было необходимо присутствовать при выполнении потенциально-опасной операции. Для переноса крышки с реакторной выгородки на ПМ достаточно 5 человек: сменный руководитель, который руководит подъемом крышки, начальник монтажной смены для руководства краном, дежурный дозиметрист и два моряка для подвешивания поддона под крышку с целью предотвращения капели. Остальные пять человек должны были покинуть реакторную выгородку и ожидать на ПМ когда подадут крышку для обследования. Так должен был распорядиться руководитель перезарядки, но он не мог обратить внимание на такую «мелочь», когда решил воспользоваться тросовым стропом.
Концы стропа присоединили к рымам, ввернутых в крышку. Понимая, что концы стропа по длине неодинаковые и это приведет к перекосу крышки, а значит и к закусыванию штока КР, Лазарев и Ганжа пытались отрегулировать длину концов стропа с помощью рымов, вворачивая или выворачивая их на разную глубину. Так что где-то в глубине сознания понимали, какая опасность исходит от применения нештатного стропа, но процесс уже пошел необратимый – еще полчаса возни и наступит свобода.
Определив, как говорится, на выпуклый военно-морской глаз, что концы стропа более-менее одинаковые, руководитель подъемом крышки старший лейтенант Ганжа дал команду на подъем крышки. Когда крышка зависла на гаке, сделали выдержку для оценки обстановки. А мне в этот момент так хотелось закричать Комарову: «Володя, крикни Гадже, чтобы пошевелил упор!» Но чего кричать Комарову если рядом с крышкой находится дипломированный специалист по обеспечению ядерной безопасности командир временной группы ядерной безопасности Александр Борисович Лазарев. Аварию он мог предотвратить , как говорится, «одной левой» - протянуть руку, взяться за упор, пошевелить его и скомандовать: «Стоп подъем, шток КР закусило в крышке».
Не обнаружив ничего подозрительного – завязанный бантиком тросик подозрений уже не вызывал! – в 11.50 сменный руководитель старший лейтенант А.П. Ганжа объявил о готовности к подъему крышки. Самая большая, можно сказать, стратегическая ошибка, допущенная на этом заключительном этапе перезарядки, приведшая к трагедии, заключалась в том, что подъемом крышки руководил человек, не знающий как это нужно делать. Старший лейтенант Ганжа дал последнюю, ставшую смертельной для него и всех обитателей реакторной выгородки, команду «Вира помалу». Я не знал старшего лейтенанта Ганжу и мне совсем не хочется, чтобы меня обвинили в том, что я тревожу светлую память о погибшем офицере. Оценивая действия Ганжи с высоты того опыта, который на 375 БТБ был внедрен при демонтаже крышки, он просто не был готов выполнить обязанности сменного руководителя в столь сложной ситуации с повальным нарушением технологии. А ведь я в свое время предупреждал главного инженера БТБ, что нельзя ориентироваться на сменного руководителя, как на ответственное лицо за безопасное снятие крышки с реактора. Вот и сбылось мое пророчество! Просто удивительно сколько нарушений было сосредоточено в реакторной выгородке при выполнении ядерно опасной операции. Какое бесстрашие было проявленное в результате допущенного легкомыслия!
Итак, в 11.50 Ганжа разрешил подъем крышки. В это время в реакторной выгородке, находились офицеры: капитан 2 ранга В.А. Целуйко, капитаны 3 ранга А.П. Дедушкин и А.Б. Лазарев, капитан-лейтенант В.К. Каргин, старшие лейтенанты С.Г. Винник и А.П. Ганжа. Из них задействованы были только А.П. Ганжа, как руководитель подъема крышки и В.К. Каргин как дозиметрист. Все остальные присутствовали в качестве зрителей и разместились вокруг реактора. На платформе домика находились капитан 3 ранга В.А. Комаров, начальник монтажной смены капитан-лейтенант Г.П. Филиппов и два матроса – Н.В. Хохлюк и И.А. Прохоров, которые должны были подвесить поддон к поднятой крышки для предотвращения капельной течи. Получив разрешение на подъем крышки, начальник смены Г.П. Филиппов дал команду крановщику «Вира помалу». Это была последняя фраза, больше голосов из реакторной выгородки не звучало. А напрасно…
Единственным свидетелем, который обязан был видеть начало развития аварии, был крановщик носового крана матрос Шульга, который , получив команду на подъем крышки, включил контроллер «Работа гака» на первую скорость и сосредоточил все внимание на домик, из которого должна была показаться крышка. На что в это время было сосредоточено внимание обитателей реакторной выгородки – уже не установить. Ясно только одно, что никто, даже Ганжа не соизволил обратить внимание на состояние тросика, при такой остропке крышки. Ведь этот узел с тросиком располагается практически на уровне человеческого роста и никто не заметил, как этот узел тросика начал шевелиться и времени было достаточно для того, чтобы в голове какого-нибудь присутствующего инженера появился сигнал тревоги и подъем крышки был бы прекращен.
В то же время в начале процесса подъема крышки в работе крана проявились настораживающие особенности. Подъем начался на первой скорости при обычном звуке работающего электродвигателя. Через некоторое время стал меняться тон двигателя, что означало увеличение нагрузки – это началось растягивание тросика. С увеличением нагрузки начал расти крен, что крановщик мог прочувствовать своим сидячим местом. Вот тут бы ему прекратить подъем и доложить начальнику смены, о своих сомнениях, что в подъеме крышки что-то не та – увеличивается нагрузка на гак. Может быть тогда и разглядели бы, что тросик растягивается и не удерживает балку – значит шток КР закусило и крышка поднимает КР. Был шанс предотвратить аварию. Но такое счастье могло было бы произойти при серьезном отношении к организации процесса выгрузки крышки. А в этот день весь накопленный опыт по безопасному способу выгрузки крышки был всеми руководителями операции проигнорирован и крановщика, конечно, никто не инструктировал по такому вопросу, потому что просто не задумывались над таким вопросом.
Шульга продолжал тянуть крышку, но вместо ее подъема увеличивался крен плавмастерской и дошел до 5 градусов. При таком крене крышка с ее весом легко должна бы пойти на подъем. Но вдруг крен начал быстро отходить к 0, а потом резко перешел на левый борт градусов на 15-20. Когда крен вернулся на правый борт, домика на месте уже не было, на гаке крана болтались оборванные стропы. А куда делась крышка?
Так как для подъема крышки использовали нештатный тросовый строп, то, как только крышка зависла на стропе, сразу же в ней был защемлен шток КР. В этом можно было удостовериться, но среди присутствующих таких знатоков не оказалось. Крышка пошла на подъем, увлекая за собой КР. Упор от приспособления для стопорения КР, который должен препятствовать подъему компенсирующей решетки, начал давить на поперечную балку приспособления. Но так как один конец балки был привязан к стойке тросиком, то балка вместо оказания сопротивления подъему КР начала растягивать узел тросика. Кран продолжал пытаться поднять крышку, чему препятствовал тросик. Когда была выбрана слабина в тросике, и его начало растягивать на разрыв, начала расти нагрузка на кран. При достижении нагрузки на гаке порядка 10-12 тонн, когда крен плавмастерской достиг 5 градусов, произошел разрыв тросика. Разрыв тросика был равноценен облегчению груза на величину той нагрузки, которая его разорвала. Его разрыв нарушил установившееся равновесие между нагрузкой и креном, и для восстановления нового равновесия возник кренящий момент плавмастерской, который моментально включился на уменьшение крена в соответствии с облегченным грузом. Таким образом, разрыв тросика явился спусковым крючком, который ввел в действие кренящий момент, явившейся той силой, которая с большой скоростью вздернула вверх крышку вместе с КР. У корабельного крана КЭ-16-3, установленного на ПМ-133 с длиной стрелы 16 метром при уменьшении крена на 1 градус груз поднимается на 300 мм и отклоняется на 200 мм. При уменьшении крена на 5 градусов крышка скачком поднялась на такую высоту, при которой КР оказалась намного выше пускового положения и возникла самоподдерживающаяся цепная ядерная реакция деления на мгновенных нейтронах, которая завершилась тепловым взрывом. Вот такой оказался конец «веревочки» в виде тросика, которую инженеры-атомщики использовали для обеспечения ядерной безопасности. Народная молва утверждает: «Сколько веревочке не виться, а конец найдется»
(Продолжение следует)
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Борьба с пожаром и за непотопляемость лодки
Прямых свидетелей того, как начиналась авария, практически не было. На верхней палубе ПМ находился вахтенный у трапа. Он свидетельствовал, что около12 часов происходила смена вахты. При смене вахтенных происходит передача штык-ножа, который носится на поясном ремне. Матросы расстегнули поясные ремни, чтобы обменяться штык-ножом и в этот момент раздался звук взрыва со стороны места работ в ЗСР. Матрос оглянулся на звук, увидел над домиком светлую полусферу, и неведомая сила повалила его на палубу. Неведомой силой был резкий крен плавмастерской на левый борт, о чем свидетельствовал крановщик. Когда поднялся, то домика на месте уже не было, а из проема выреза в корпусе лодки взметнулся вверх столб черной гари на высоту примерно 60-70 м. Наверху эта гарь начала горизонтально расползаться по ветру. А на леере плавмастерской висела оторванная человеческая нога.
Так что первым признаком аварии был дым, исходящий из выреза реакторного отсека. Из-за выброса в отсек раскаленной топливной композиции и элементов конструкции активной зоны аварийного реактора возник пожар большой силы. Поэтому первой реакцией на аварию был сигнал «Аварийная тревога» объявленный в 11.55. По этому сигналу со стоящих в ремонте кораблей были выделены аварийные партии. Непосредственное руководство действиями аварийных партий по тушению пожара осуществляли командир ПЛА К-108 капитан 2 ранга В. Барчан и заместитель командира 92-го дивизиона по механической части капитан 2 ранга А. Воронько. В действительности, аварийные партии, прибывшие с других подводных лодок, никаких действий по тушению пожара не могли осуществлять, по той причине, что нечем было им тушить пожар. Очаг пожара находился внутри лодки. Аварийная лодка находилась в окружении судов и доступ к ней был перекрыт. Аварийные партии никакими средствами пожаротушения не обладали. У них не было и средств индивидуальной защиты, так как они прибыли по аварийной тревоге «Пожар на лодке», не зная о том, что произошла ядерная авария.
С первых минут аварии тушением пожара занимались личный состав К-431 и плавмастерской ПМ-133. Для тушения пожара в реакторный отсек подали огнегаситель системы ЛОХ со станции 10-го отсека и со станции плавмастерской. По пожарной тревоге прибыли две пожарные машины от заводской пожарной команды. Пожарные тоже не имели доступа к очагу пожара, пожарные рукава передавали через плавмастерскую, откуда было удобнее направлять струю в горящий отсек через вырез в прочном корпусе.
В результате взрыва произошло полное обесточивание лодки, пропало освещение и громкоговорящая связь. Выяснив, что произошла авария с реактором, объявили сигнал «Радиационная опасность». В зону строгого режима выделили 5, 6, 7 отсеки. Мощность излучения в 4-м отсеке была 4 Р/ч, на корме 5-го отсека – 80 Р/ч, в носу 7-го отсека -3 Р/ч.
В 12.30 на лодке восстановили освещение от ГРЩ-1. В 13.00 из-за ухудшения радиационной обстановки личный состав был выведен из лодки. На лодке в 1, 2, 3-м отсеках оставили по одному вахтенному. В 4-м отсеке осталось 5 человек со старшим помощником командира.
К 13 часам из Павловского прибыли начальник штаба 4-й флотилии контр-адмирал Г.Д. Агафонов и начальник электротехнической службы флотилии капитан 1 ранга О.Д. Надточий, которые возглавили борьбу с пожаром.
О том, что на 30 СРЗ произошел взрыв реактора на К-431 и на лодке возник пожар, в 12.05 10 августа стало известно оперативному дежурному флота капитану 1 ранга В.В. Гридневу. Он доложил ВРИО командующего флотом вице-адмиралу Н.Я. Ясакову и передал приказание командиру 34-й бригады спасательных судов Приморской флотилии немедленно выдвинуть спасатель «Машук» и противопожарный катер ПЖК-50 в район бухты Чажма. Ясаков с начальником штаба флота вице-адмиралом Г.А. Хватовым на катере убыли в Чажму. Командующий флотом адмирал В.В. Сидоров в это время находился в самолете на перелете из Москвы во Владивосток после совещания у Главнокомандующего ВМФ.
К 13 часам подошли спасатель «Машук» и противопожарный катер ПЖК-50. К этому времени в Чажму прибыли на катере Ясаков и Хватов. Так как плавмастерская ПМ-133 закрывала доступ спасателям к аварийной лодке, спасатель «Машук» вывел ее на рейд к острову Путятин. По приказанию Ясакова, пожар начали тушить морской водой. Воду в отсек подавали через открытый вырез в прочном корпусе. В 15.30 пожар в реакторном отсеке был потушен методом затопления отсека. При этом дифферент лодки на корму составил 3 градуса. Теперь началась борьба за непотопляемость лодки, которую возглавил начальник штаба флота вице-адмирал Хватов.
Состояние подводной лодки: 6-й отсек затоплен по действующую ватерлинию, 5, 7 и 8 отсеки затоплены частично. Осадка носом 6,5 м, кормой 10,6 м, средняя 9,1 м.
Поперечная метацентрическая высота стала 0,05 м, плечо продольной остойчивости 0,25 м, запас плавучести 400 тонн.
В 20.30 во избежание затопления лодка с помощью буксира была посажена носом на отмель, как говорят «на осушку». Погружными насосами спасателя, опущенными через люк 9-го отсека и вырез в прочном корпусе, начали откачку воды из 7-го и 6-го отсеков. 7-й осушили, а 6-й не осушался. К утру 11 августа стало ясно, что в реакторный отсек поступает забортная вода – всю ночь через реакторный отсек перекачивали залив Стрелок.
Во многих рассказах и воспоминаниях факт невозможности осушения реакторного отсека объясняется тем, что в прочном корпусе по правому борту была трещина длиной 1,5 м, уходящая под ватерлинию. Несуразность такого утверждения в том, что снаружи прочный корпус закрыт легким корпусом, поэтому рассмотреть трещину в нем физически невозможно. Изнутри реакторного отсека, заполненного радиоактивной водой, тоже невозможно было рассмотреть трещину.
Краном «Богатырь» за аварийно-спасательные рымы устройства ШУ-200 корму лодки приподняли, ватерлиния опустилась ниже, связь ЦГБ с отсеком была прервана и воду с верхнего этажа реакторного отсека откачали. Для откачки воды из нижнего этажа погружной насос необходимо было опустить вниз через люк насосной выгородки, что можно было выполнить только из реакторного отсека. Это выполнил командир реакторного отсека капитан-лейтенант Олег Мольво. Он из 7-го отсека зашел в шестой и опустил насос.
К 18.00 11 августа после откачки воды лодка всплыла. Осадка носом составляла 7,9 м, кормой 8,3 м, средняя 8,1 м, поперечная метацентрическая высота 0,18 м, плечо продольной остойчивости 80 м, запас плавучести 690 тонн. Вот тогда и обнаружили причину, из-за которой не осушался отсек. Под корму лодки была заведена пара понтонов, а в дальнейшем трещины заварили.
Затопления реакторного отсека происходило по следующей причине. Как уже было отмечено, что после взрыва крышка ударилась о край выреза в прочном корпусе по правому борту. В результате удара в прочном корпусе образовалась вмятина по длине 1 м со стрелой прогиба 400 мм и трещина длиной 200-300 мм, а также был поврежден стрингер ЦГБ № 5, из-за чего цистерна № 5 потеряла герметичность. А так как она бескингстонная, то самопроизвольно заполнялась водой по ватерлинию. Пожар в отсеке потушили затоплением отсека, при этом дифферент на корму стал 3 градуса. При таком дифференте ватерлиния проходит в непосредственной близости к вырезу в прочном корпусе. При затопленном отсеке, ЦГБ и отсек сообщались по воде через трещину и прогиб прочного корпуса. При откачивании воды из отсека установилось равновесие между количеством откачанной воды и количеством поступившей из ЦГБ. Лодка положение не меняла, а вода из отсека не убывала. В той ситуации с таким положением нелегко было разобраться из-за радиационной обстановки реакторного отсека
Следует отметить, что борьбу за непотопляемость лодки с 13.30 и до 23-х часов 10 августа возглавлял начальник штаба флота вице-адмирал Хватов, находясь на аварийной лодке в адмиральском мундире. Ему предлагали покинуть это опасное место, пойти переодеться, но он отверг предложения. И только когда лодку посадили носом на осушку, а корму подхватил кран, он сдался на милость дозиметристов. Ему сделали два цикла санитарной обработки, но степень радиоактивного загрязнения головы превышала санитарную норму в пять раз. В этом случае один выход – стричь голову наголо. Адмирал на такое унижение мужской гордости не соглашался. С помощью синтетических шампуней удалось сохранить адмиральскую шевелюру, отмыв ее от радиоактивного загрязнения.
Случай с вице-адмиралом Хватовым стал поучительным уроком для службы радиационной безопасности. Поскольку отдельные командиры высокого ранга проявляли попытки оказывать давление на вахтенных дозиметристов пункта радиационного контроля из числа военнослужащих срочной службы СРБ 4-й флотилии, несение службы на этих пунктах было поручено гражданским специалистам СРБ завода. На них погоны не оказывали давления, и всякие попытки нарушения режима радиационной безопасности решительно пресекались.
Освещая борьбу за непотопляемость К-431 уместно обратиться к статье бывшего командующего 4-й флотилией вице-адмирала В.М. Храмцова «Почему ядерная катастрофа в Приморье не предупредила Чернобыль» (Военно-технический альманах «Тайфун», № 16, 1999-04). В статье В.М. Храмцов, помимо своего мнения о том, почему авария в Чажме не предотвратила аварию на Чернобыльской АЭС, рассказал читателям о своей роли в предотвращении затопления аварийной К-431.
В этот день на самолете командующего флотом он возвращался из Москвы после совещания у главнокомандующего ВМФ. Самолет приземлился в 15.00 на военном аэродроме. Дежурный по аэродрому пригласил Храмцова к телефону. Оперативный дежурный 4-й флотилии сообщил об аварии в Чажме и Храмцов направился сразу к месту аварии.
«На завод прибыл в 16.00, машина въехала прямо к пирсу, где стояла К-431. Всюду ни души. Я прошел на дозиметрическое судно, потом на К-42. И тут ни души. Обстановку оценил мгновенно. Стало ясно – К-431 тонет, реакторный отсек заполнен водой, вода уже поступает в кормовые отсеки. Глубина у пирса – 15 м, осадка у К-431 – 7,0 м. решение пришло сразу: аварийную лодку надо посадить на осушку, как в док, но для этого необходимо убрать на рейд ПМ-133, освободить К-431 от всякого рода концов: швартовов, электрокабелей, вентиляционных систем, переходного и энергетического мостиков. Но как все это сделать одному?
И вдруг из ограждения рубки К-42 вышел дежурный по этому кораблю, капитан-лейтенант. К сожалению, не запомнил его фамилию. Отогнали ПМ-133 и в этот момент к аварийной АПЛ подошел морской буксир. Я объяснил его капитану обстановку и дал команду полным ходом тянуть К-431 на берег до посадки на грунт. Мы с капитан-лейтенантом в это время рубили пожарными топорами все, что можно было перерубить, снимали то, что можно было снять, сломать под тягой буксира. Вот так мы и освободили К-431, и морской буксир на полном ходу посадил ее на осушку. Лодка перестала тонуть».
В связи с участием начальника штаба флота в сохранении лодки на плаву, вызывает недоумение рассказ бывшего командующего 4-й флотилии вице-адмирала В.М. Храмцова о его роли в спасении лодки. Когда он прибыл на завод, ПМ-133 была уже на рейде в районе острова Путятин, пожар на К-431 потушен, спасатель «Машук» находился в районе аварии, а начальник штаба флота, стоя на носу К-431 руководил спасательной операцией. Несмотря на это, Храмцов «обстановку оценил мгновенно» в такой спешке, что начальника штаба флота как-то и не приметил.
После появления статьи Храмцова, обнаружился неизвестный капитан-лейтенант, о котором упоминает Храмцов. Оказалось, что он не капитан-лейтенант, а капитан 3 ранга на то время, и не дежурный по кораблю, а командир БЧ-5 К-42. О нем сообщил журналист Вячеслав Жидких в статье «Парень из нашего города, или он спас мир за год до Чернобыля», опубликованной в общественно-политическом еженедельнике «Курск». В статье не раскрыто конкретно заслуга «парня из нашего города» по спасению мира. Но капитан 1 ранга Лифинский Дмитрий Анатольевич, который и был командиром БЧ-5 К-42, подтвердил, что к моменту прибытия на завод Храмцова, ПМ-133 находилась уже на рейде. И объяснил, что на корабле всегда находится вахта, способная принять и отдать швартовые концы, отключить кабели электропитания с берега. Так что не адмиральское это дело пожарным топором рубить швартовые концы и кабели, можно что-то и нужное отрубить себе во вред.

Продолжение следует..
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...

[Иван Лукашенко]

Спасение ПМ-133
В тот субботний день 10 августа 1985 года на плавмастерской ПМ-133 по распорядку дня был парко-хозяйственный день. Старшим на корабле был командир БЧ-5 капитан 3 ранга В.П. Сторчак. Командир плавмастерской капитан 2 ранга М.Ф. Ватралик был на сходе и находился дома в Большом Камне. На плавмастерской находились командир трюмно-котельной группы старший лейтенант С. Ильюхин, командир химической службы лейтенант Молчанов, мичманы Е. Ларионов и Ю. Кужельный.
Из-за дождливой погоды производилась большая приборка на боевых постах. Личный состав находился в помещениях. О том, что делается в реакторном отсеке, никто ничего не знал, и не сразу поняли, что случилось там. Свидетелей взрыва было мало.
В момент взрыва на верхней палубе не было никого кроме вахтенного у трапа. Подошло время смены, пришел сменщик. Когда сменяющийся передавал сменщику повязку и штык-нож увидел, как над домиком появился свечение в виде полусферы. Через секунду свечение исчезло, раздался сильный хлопок, плавмастерская так резко накренилась, что не удержались на ногах. Когда поднялись, домика уже не было, из лодки шел дым, на палубе лежала окровавленная человеческая нога.
Два матроса из состава смены были отправлены из реакторного отсека на ПМ для приема крышки. В ожидании крышки они укрылись от моросящего дождя под навесом площадки у поста управления перезарядкой, как раз напротив домика.
Вспоминает капитан 1 ранга Сторчак Валерий Петрович:
«Я занимался своими корабельными делами по субботнему распорядку дня. Главным в этот день была большая приборка. На улице была морось, личный состав занимался приборкой на боевых постах во внутренних помещениях. В связи с плохой погодой приборка на верхней палубе не проводилась. Ближе к 12 часам начал обход и проверку приборки внутренних помещений.
Находясь в дизель-генераторном отсеке, в помещении ГРЩ, услышал странный звук, похожий на глухой взрыв. ПМ резко повалилась на левый борт, затем также резко крен перешел на правый. Мелькнула мысль, что взорвался котел. Но, тут же вспомнил, что не давал разрешения на ввод котла.
Поднялся на верхнюю палубу, увидел пожар на ПЛ в районе реакторного отсека. На палубе К-42 на боку лежал наш домик от комплекса «Зима». Трап для сообщения ПМ с домиком был сорван. Из выреза над реакторным отсеком К-431 поднимался столб дыма и гари, были видны языки пламени. Руководитель перезарядки Ткаченко стоял отрешенный на крыле мостика поста управления перезарядкой - ПУП, был покрыт каким-то сероватым порошком. На палубе ПМ валялись металлические звездочки. Такие 3-угольные звездочки могли получиться только из компенсирующей решетки. Стало ясно без расспросов, что взорвался реактор. Подумал, хорошо, что личный состав находился во внутренних помещениях. На верхней палубе были 2 матроса в зоне строго режима, вахтенный у трапа и его сменщик, да крановщик в кабине носового крана. Плохо было то, что Ткаченко не предупредил меня о начале ПОР по подрыву и демонтажу крышки ЯР. В итоге не была дана команд «Атом» и не были приняты меры к герметизации дверей, иллюминаторов, вентиляционных грибков.
Дежурный по ПМ объявил сигнал «Аварийная тревога! Пожар на лодке». Я прибыл на ГКП. Управление кораблем перевел из рубки дежурного на ГКП. Объявил сигнал «Атом». Дал команду: «ИСЗ привести в положение «Боевое», начать дозиметрический контроль». После этого дал команду: «Борьба с пожаром на ПЛ. Носовой аварийной партии приступить к тушению пожара». Начальник химслужбы лейтенант Молчанов доложил, что все приборы дозиметрического контроля зашкалили. Приказал: «Закрыть все двери, иллюминаторы, выключить вентиляцию, закрыть вентиляционные грибки, выход на верхнюю палубу запрещен без разрешения. Командир ТКГ старший лейтенант Ильюхин со своей аварийной партией приступил к тушению пожара в реакторном отсеке с использованием нашей станции пожаротушения. Аварийная партия производила тушение пожара с борта ПМ.
Параллельно дал команду осмотреть помещения ниже ватерлинии. Доложили, что имеется пробоина по правому борту выше ватерлинии в 4 отсеке в помещении хранилища НТК. Других повреждений, влияющих на безопасность ПМ, не обнаружили.
Вскоре у нас кончился запас пенообразователя. Позвонил дежурному по заводу. Дежурный передал, что заместитель командующего флотом вице-адмирал Ясаков дал команду тушить пожар морской водой. Сделал запись в вахтенном журнале, что по приказанию Ясакова начали тушить пожар в реакторном отсеке морской водой.
Вскоре из бухты Стрелок, где базировался вспомогательный флот Приморской флотилии подошли спасатель «Машук» и противопожарный катер. С их подходом аварийная партия ПМ перестала заниматься тушением пожара. Так как плавмастерская закрывала доступ к очагу пожара, то дали команду готовить ПМ к буксировке. А как буксировать, если у нас на палубе разбросаны человеческие останки? На ПМ прибыл уполномоченный особого отдела и забрал журнал перезарядки и документацию поста управления перезарядкой.
Стало понятно, что вся угроза идет от радиации и борьба с ней будет затяжная. На ПМ находилась группа прикомандированных с БТБ матросов перегрузчиков, присутствие которых на ПМ было нежелательно. Кроме них были молодые матросы, недавно прибывшие на ПМ, которые еще ничего не знали и не умели. Решил отправить их на берег подальше, чтобы не набирали лишних рентгенов. Таких набралось человек 20-25.
Сам отобрал группу старослужащих из 6 матросов покрепче, оделись в химкомплекты, и занялись делом, о котором даже страшно вспоминать – собирать человеческие останки товарищей, с которыми утром еще вместе завтракали. Для матросов это была очень большая морально-психологическая нагрузка. Да и физически было нелегко, например, вытащить тело кап 3 ранга Комарова, которое плотно застряло между комингсом люка и фальшбортом. А Комаров был мужчина упитанный, весом под 80 кг. С трудом тело засунули в прорезиненный мешок. Наполнили несколько таких мешков. Их нужно было перенести по трапам на К-431,затем на К-42, потом на ПКДС-12 и с него по трапу на пирс.
Примерно в 13.10 дали команду готовить ПМ к буксировке. Завели буксирный конец, по готовности к буксировке выбрали якорь и в 13.30 буксир вывел нас на рейд к о. Путятин. Там мы и остались в одиночестве и наедине с радиацией. Начали с ней борьбу, проводя тщательную дезактивацию всех жилых и служебных помещений. При проходе в помещения был введен «Режим ног».
Личный состав разбили на три смены под руководством старшего лейтенанта Ильюхина, мичманов Е. Ларионова и Ю. Кужельного. Эти работали на верхней палубе. Из пожарных шлангов смывали палубу для удаления радиоактивных материалов, выпавших на ПМ. Для дезактивации вертикальных поверхностей использовали систему водяной защиты. Время нахождения людей на верхней палубе контролировали по возможности – реальная радиационная обстановка была неизвестной, измерять было нечем. Начальник химслужбы лейтенант Молчанов только две недели назад как прибыл на ПМ. Мало что успел узнать из особенностей ПМ.
На ПМ был изрядный запас белья и рабочей одежды. Все, кто работал на верхней палубе, после работы полностью переодевались во все чистое. Личный состав сконцентрировался в кормовом трюме. Надеялись, что это самое защищенное помещение – ниже ватерлинии и удалено от сильно загрязненной верхней палубы.
Подошло время ужина, а еще не обедали, я запретил выдавать обед. Столовая личного состава была загрязнена, так как во время взрыва не была загерметизирована. Для еды разрешил использовать только консервы. Воду для питья брали с пробоотборника цистерны пресной воды, насосы пресной воды не включали, чтобы исключить загрязнение системы.
Чтобы выяснить реальную радиационную обстановку, хотя бы в жилом блоке, взяли мазки, составили картограмму и с этими материалами отправил Молчанова на шлюпке на завод. На заводе общий уровень радиации был известен и Молчанова со шлюпочной командой сразу отправили в госпиталь».
На этом прервем воспоминания Валерия Петровича. Не так просто через 35 лет вспомнить подробности того времени, когда в стрессовой ситуации приходилось единолично принимать решения, направленные на сохранение здоровья матросов. Жизнь на корабле, стоящем на якоре, невозможно прекратить. Мотористам необходимо было ходить на вахту обслуживать дизель-генераторы, кочегары обслуживали котельную установку, трюмные обеспечивали санитарную обработку людей. Требовалось нести вахту по наблюдению за окружающей обстановкой. Нужно отметить, что матросы вели себя достойно. Конечно, всем было страшно. Но яркого проявления трусости не было, неповиновения не было. Понимали, для того, чтобы остаться здоровым нужно выполнять рекомендации офицеров.
О дальнейшей ситуации на плавмастерской ПМ-133 и ее обитателей в тот субботний день, продолжит рассказ подполковник м/с Лукьянец Анатолий Иванович, бывший в то время майором м/с и начальником медицинской службы БТБ.
Через 30 минут после аварии на завод от БТБ на санитарной машине прибыли ВРИО командира БТБ капитан 2 ранга В.И. Кравченко, начальник службы радиационной безопасности БТБ капитан 3 ранга А.П. Нам, начальник медицинской службы майор м/с А.И. Лукьянец. Капитан 3 ранга Нам убыл на ПМ-133, а майор м/с Лукьянец занялся делом по своей специальности – собирать останки погибших перегрузчиков. В то время все внимание руководства было уделено тушению пожара на К-431, а потом борьбе за ее непотопляемость.
Вспоминает начальник медицинской службы 375 БТБ майор м/с Анатолий Иванович Лукьянец:
«В той ситуации с лодкой про ПМ-133 и её личный состав никто и не вспоминал, а она была загрязнена сильнее других кораблей. По этому поводу доложил начальнику медицинской службы флота полковнику м/с Л.И. Гришаеву, что с телами погибших уже ничего не произойдёт, их увезти на базу может кто-нибудь другой, а вот моё присутствие крайне необходимо живым на ПМ-133.
Именно там были, получившие большие дозы люди, т.к. в момент взрыва находились практически в эпицентре аварии (5-30 м от места взрыва), да и какая радиационная обстановка на корабле, никто толком не знает. Правда, с ПМ-133 на рейд ушел начальник СРБ БТБ капитан 3 ранга Нам А. П., но связи с ними не было. Я настоял на том, что мне нужно на корабль, чтобы на месте определиться с обстановкой, выявить тех, кого следует эвакуировать в первую очередь и организовать защиту и лечение тех, кто там останется.
Полковники м/с Л.И. Гришаев и Е.А. Абаскалов предложили мне самому подойти к командующему ТОФ адмиралу Сидорову В.Н., который уже возглавлял штаб, развернутый в заводоуправлении, и доложить свои соображения, чтобы он дал команду отправить меня на ПМ-133. Подошел, представился, доложил обстановку - он меня внимательно выслушал и направил к своему заместителю вице-адмиралу Н.Я. Ясакову. Ясаков быстро сориентировался и направил меня к плавучему доку, где в тот момент находился, прибывший из б. Павловского торпедолов. Сказал, чтобы я передал его распоряжение немедленно доставить меня на ПМ-133.
Взял с собой своего врача – капитана м/с С.П. Клюквина и мы, одев защитные костюмы КЗМ, с приборами радиационного контроля пошли искать торпедолов. Нашли, но командир сообщил, что он имеет приказ командующего 4 ФПЛ доставить к аварийной лодке насосы, и будет выполнять в первую очередь это указание. А вот если затем контр-адмирал Храмцов прикажет, то он и нас доставит куда нужно. Делать нечего, мы остались на торпедолове и пошли на нем к аварийной лодке.
Она находилась у борта ПКДС-12. Из нее откачивали воду. Контр-адмирал Храмцов . в обычной синей матросской «робе», в бахилах и чепчике, стоял прямо почти над реакторным отсеком на каком-то выдвижном мостике и руководил работой.
Храмцов спокойно выслушал меня, всё понял, спросил сколько времени потребуется для определения обстановки на ПМ-133 и выявить тех, кого следует эвакуировать. Доложил ему, что 2-х часов достаточно. Он приказал командиру торпедолова доставить нас на ПМ-133, а через 2 часа забрать меня и тех, кого посчитаю необходимо отправить в госпиталь.
На ПМ-133 мы прибыли, когда начинало темнеть, т.е. к 19 часам. Ни разброда, ни шатаний. Личный состав под руководством офицеров и старшин занимался нормализацией радиационной обстановки. По их виду было понятно, что они сильно измотаны и устали, но основную часть высокорадиоактивного шлака с палубы смыли. Конечно, в тот момент ни о каком сборе ТРО речь и не шла. Любыми средствами необходимо было обеспечить радиационную безопасность людей. Поэтому сильным напором воды шлак смывали за борт. Уровней излучения, измерявшихся в момент аварии в несколько Р/ч, на палубе уже не было.
Матросы и офицеры уже были переодеты в чистую рабочую одежду из корабельных запасов. Все были в той или иной степени помыты (прошли санитарную обработку). Все, кроме одного – капитана 3 ранга Ткаченко, руководителя перезарядки. Его я обнаружил в своей обычной форме, в желтой офицерской рубашке с погонами. Он сидел в кают-компании, угнетенный, с отрешенным видом и не принимал никакого участия в той бурной работе, которая проводилась на корабле. Ткаченко полностью осознал тяжесть своей ответственности за последствия аварии и гибель людей. Произошедшее парализовало его волю.
Осмотр начал именно с него, так как знал уже от капитана м/с Клюквина, что после взрыва, когда все надели противогазы и во время тушения пожара находились в них, Ткаченко его не одевал. Также, он отмахнулся от врача, который предложил ему сделать инъекцию препарата Б-1 (большинству личного состава этот препарат был введен). Не вводили его тем, кто сразу после взрыва был выведен из ЗРБ в район КПП завода и вернулся на корабль только перед его отправкой на рейд, так как они не получили избыточного облучения.
Когда капитан 3 ранга Ткаченко снял свою «радиоактивную рубашку», я увидел, что его кожа была красной, как после солнечного ожога. В остальном же физическое состояние в целом было удовлетворительным, не считая заторможенности в общении и подавленности. Это был первый кандидат на срочную эвакуацию. Капитан м/с Клюквин с кем-то из моряков-химиков занялся санитарной обработкой Ткаченко, а я стал разбираться с остальными – выявлять тех, кто получил наибольшую дозу, кого нельзя было оставлять на корабле.
Где-то к 21.00 обстановка прояснилась. Вывезти на берег нужно было шесть человек – капитанов 3 ранга Ткаченко и Сторчака и четверых моряков – крановщика, который в момент взрыва находился в самой близости над реактором, и еще троих, тушивших пожар в аппаратной выгородке подводной лодки.
Продолжение следует.
_________________
Нет ничего невозможного для человека, которому не надо это делать самому...